Входные двери были со вставкой толстого, прочного стекла, сквозь которое просматривался вестибюль – серая плитка под камень, напольные горшки с пышной растительностью. Надишь пришлось нажать на кнопку звонка, чтобы ей открыли. Консьерж оказался кшаанцем, из прикормленных. Он окинул взглядом Надишь, с ее плетеным поясом и полинявшим красным платьем, и усмехнулся.
– Имя? – спросил он вместо приветствия. Говорил он по-ровеннски, хотя и с заметным акцентом.
Надишь назвала.
– Предпоследний, четырнадцатый этаж. Лифт налево, за поворотом.
«Шлюха, подстилка, дешевка», – зашипели в ушах его невысказанные слова. О, он знал, кто она. С горящими щеками Надишь прошла к лифту. Когда двери лифта сомкнулись перед ней и на табло замельтешили зеленые номера пролетаемых этажей, Надишь скрутил столь сильный страх, что ее затошнило.
Его квартира оказалась самой дальней по коридору. Белая металлическая дверь, украшенная узором из серебристых листиков. Ровеннцы любили цветочки и листики. Кшаанцы предпочитали абстрактный орнамент. Надишь нажала на кнопку. Дверь распахнулась уже после первой трели, как будто все это время Ясень ожидал ее позади. Увидев его, Надишь отпрянула, а затем заставила себя войти. Дверь захлопнулась за ней, отрезая путь бегства, замок щелкнул, закрываясь автоматически. Ясень был без очков, с влажными волосами, отчего они потемнели и чуть вились, одет лишь в черный атласный, приоткрывающий бледную безволосую грудь халат – и ничего больше. Он уже выглядел изрядно заведенным, и халат оттопыривался спереди. Надишь снова подумала о двери – металлической, тяжелой, блокирующей даже звуки.
– Ты опоздала.
– Я долго ждала автобуса.
– Я уж было решил, что ты не приедешь.
Лучше бы она не приехала. Лучше бы ее автобус попал в аварию и скатился с какого-нибудь обрыва. Лучше бы ее голова сейчас валялась где-нибудь, облепленная песком и отделенная от тела.
– Но я здесь.
– Разувайся.
Двигаясь с трудом, Надишь расстегнула ремешки сандалий. Ясень наблюдал за каждым ее движением.
– Ты вся пропотела. Прими душ. Я дам тебе халат.
Последнее, чего ей хотелось, так это раздеваться – в его ванной или где-либо еще. И все же это была передышка. Последняя возможность скрыться от него, избежать его прикосновений, еще какое-то время принадлежать себе. Ступая босыми ступнями по покрывающим пол мраморным плитам (светло-серым, с белыми прожилками), Надишь ощущала исходящую от них прохладу. Как в музее. Она не могла поверить, что кто-то действительно живет в таком месте. На стенах, покрытых светлой серо-голубой краской, висели картины: луга, леса и озера чужой страны, которую она никогда не видела и не увидит.
– Сюда.
Белоснежная ванная была больше, чем вся ее комнатушка. Указав ей все необходимое, Ясень оставил ее одну. Стоило двери закрыться за ним, как Надишь поспешила сдвинуть задвижку. Минуту она всерьез обдумывала возможность остаться в запертой ванной и никуда не выходить. Но потом оставила эту затею. Она уже попалась, она уже пропала.
Здесь все было ужасно чистым, прикоснуться страшно. Расстегнув пояс, Надишь сбросила платье, и на белый пол полетели грубые частички песка, что вечно цеплялись к подолу. Ее поджарое, обточенное тело отразилось в большом овальном зеркале над раковиной. Смуглая, черноволосая, она резко выделялась на фоне цвета снега и льда, казалась неуместной. На полке громоздилось впечатляющее количество флакончиков. Она просмотрела этикетки. Сплошные кремы и лосьоны от загара, все с максимальной степенью защиты. Казалось, кшаанское солнце норовит спалить докторишку заживо. Что ж, он тоже был тут чуждым элементом.
Она повернула кран, и из крана плотным потоком хлынула вода. Горячая. Надишь подставила под струю ладонь, хотя бы на секунду ощутив умиротворение. Стоило ванне немного наполниться, как Надишь забралась в нее и села. Ощущение мягкой воды, оглаживающей бока, было потрясающим. Надишь никогда в жизни не принимала ванну, только быстрый душ. Она подумала о Ясене. Днем он общается со своими убогими, нищими кшаанскими пациентами, отделяет их конечности с такой легкостью, с какой повар разделывает цыплят, вспарывает их тела своим блестящим скальпелем, а вечером приходит сюда, в громадную шикарную квартиру, расслабляется в ванной, трахает запуганных кшаанских девушек, не способных ему отказать… И после этой мысли весь ее мнимый комфорт был разрушен.
Умывшись, она вытерлась пушистым мягким полотенцем и набросила на себя халат. Он тоже был атласным, как и халат Ясеня, но белого цвета и коротким – не доходил до колен. Кшаанские женщины не обнажали ноги, даже щиколотки, прикрывая их длинными юбками. Для работы в больнице пришлось пойти на уступки, поэтому кшаанские медсестры носили брюки. В коротком халате Надишь ощущала себя голой. Она попыталась подтянуть подол вниз, но, став длиннее спереди, халат укоротился сзади. Все это было непристойно и омерзительно, а вскоре станет еще более непристойным и омерзительным. Чувствуя, как замирает сердце, она вышла из ванной.
– Сюда, – позвал Ясень.
Она проследовала на голос в большую гостиную. Ясень вышел на минутку, предоставив ей возможность оглядеться. Здесь был большой, заваленный подушками диван цвета морской волны и пушистый ковер в оттенках белого и синего. Плотные голубовато-белые шторы закрывали окна, приглушая свет. Мягко шумел кондиционер, охлаждая воздух до некомфортно низкой температуры. Надишь зябко поежилась и обхватила себя руками.
Возвратился Ясень. Он опустился на диван и, похлопав возле себя по сиденью, приказал:
– Садись.
Однако Надишь предпочла разместиться как можно дальше от него, на противоположной стороне дивана, вжавшись боком в подлокотник и натянув подол халата на колени. На столике напротив дивана размещалась расписанная зелеными цветочками тарелка, полная красивых фруктов. Надишь уставилась на виноград пустыми глазами.
– Как хорошо, что ты смыла стрелки. Без них тебе гораздо лучше. Они только отвлекали от твоего красивого лица. Я так и не смог привыкнуть к вашему раскрасу. Хотя эта привычка кшаанских женщин удалять все волосы на теле все же дает привлекательный эффект. Ты голодна? Бери что хочешь.
В последний раз Надишь ела еще вчера в полдень. Но в данный момент она хотела только бежать. И уж точно не смогла бы ничего съесть в такой ситуации.
– Ты девственница?
– Нет.
– Что ж, тогда тебе будет проще.
Ей стало бы проще, будь у нее возможность выбросить его из окна – прямо с четырнадцатого этажа, чтобы наверняка. Ясень придвинулся и потянулся к ней. Надишь вздрогнула и еще плотнее вжалась в подлокотник. Ясень отдернул руку и убрал себе на бедро, стиснув в пальцах черный атлас. Надишь старалась не смотреть в его сторону, скрыв лицо за волной влажных волос.
– Мы сделаем это прямо сейчас? – угрюмо спросила она.
Ясень хмыкнул.
– Видимо, нет. Ты пока не готова.
– Тогда что мы будем делать?
– Просто поговорим. Тебе надо немного успокоиться.
– О чем мы поговорим?
– Расскажи о себе.
– Что я должна рассказать?
– Что-нибудь.
Надишь обхватила себя за плечи и сгорбилась. Она ощущала такой панический страх, что едва могла соображать.
– Ты очень хорошо говоришь по-ровеннски, – похвалил ее Ясень. – Даже этот ваш кшаанский змеиный выговор едва прослеживается. Где ты научилась?
– В приюте. Наши воспитатели и учителя говорили с нами только по-ровеннски.
– В каком возрасте ты туда попала?
– Не знаю. Сколько себя помню, я была там.
– А твои родители? Что с ними случилось?
– Мне о них ничего не известно, – Надишь не поднимала головы, как будто разговаривала с собственными коленками, сжатыми так плотно, что между ними и волосок бы не протиснулся.
– Это ужасно… Мне так жаль.
Однако он ей не сочувствовал. Он притащил ее сюда, чтобы немного поразвлечься. Сейчас она сидела перед ним, затравленная и несчастная. Но его это не остановит, не заставит освободить ее. Ему было плевать на ее чувства. Надишь сжала челюсти в бессильном гневе.
– И как тебе жилось в приюте?
– Нормально.
– А ваши воспитатели? Они были добры к тебе, другим детям? – его спокойный, чуть отстраненный голос не вводил ее в заблуждение. Она видела, как сильно он возбужден. Он едва удерживался от того, чтобы на нее не наброситься.
– Они не были ни добры, ни злы.
– То есть?
– Они не гладили и не били. Просто делали свое дело.
В памяти Надишь мелькнули лица ее воспитательниц – в приюте работали исключительно женщины. Они все были из Ровенны. В раннем детстве, наблюдая за ними, Надишь прониклась убеждением, что ровеннцы – они будто и не совсем люди. У них и чувств-то почти нет. Они не сердятся и не радуются, всегда это непроницаемое выражение лица, всегда эта медлительная речь, как будто они засыпают на ходу. Только единожды Надишь стала свидетелем того, как ровеннская воспитательница сорвалась на проказничающего ребенка. Однако с возрастом Надишь начала воспринимать приютских воспитателей иначе. Их было так мало, а детей так много. Рабочий день в приюте представлял собой нескончаемую череду обязанностей, стоит расслабиться или зазеваться – и тебя засыплет с головой. И все же в ту ночь, когда у Надишь зверски разболелся зуб и, не способная заснуть, она плакала в общей спальне, воспитательница Астра пришла к ней, непривычно растрепанная в наброшенном поверх ночнушки халате, и, разузнав в чем дело, повезла ее в потемках к дежурному врачу. Молочный зуб выдернули. Боль прошла. Со временем Надишь начала испытывать к воспитательницам нечто вроде благодарности. Но не любовь.