Она сделала выводы. Три следующих пятиминутки она провела глядя себе в коленки, не смея и взгляд поднять на Ясеня.
***
Пятница, девятый час вечера, маленький кабинет Ясеня возле ординаторской, кромешная тьма за окном, горящая настольная лампа, чей свет придавал смуглой коже Надишь приятный золотистый оттенок и окрашивал светлую кожу Ясеня в нездоровый желтый цвет. Сегодня Ясень выглядел измотанным, что даже при его жестоком распорядке дня случалось с ним нечасто. Надишь посочувствовала бы ему, если бы все не затмевало желание облить его бензином и поджечь. Что ж, хотя бы сегодня он позволил ей сесть на стул, и разделяющая их поверхность стола служила пусть ненадежным, но все же барьером.
Надишь скосила испуганный взгляд на кровать, прикрытую колючим клетчатым одеялом, и поежилась.
– Не рассчитывай на меня, – поморщился Ясень, проследив ее взгляд. – У меня голова раскалывается. Прочитай…
Дрожащими руками Надишь схватила протянутую ей стопочку бумаг и, взглянув на первую страницу, резко, с шумом, выдохнула. Это был договор на трудоустройство. Перелистывая страницы договора и изо всех сил пытаясь сосредоточиться на тексте, Надишь ощущала острую нехватку кислорода. Это все-таки случилось. Ее худшие страхи не оправдались. Она продолжит заниматься любимым делом – даже если для этого ей пришлось заняться тем, что ей вовсе не понравилось. Она наткнулась на сумму своей зарплаты, обозначенную в договоре, и часто заморгала. Это не были огромные деньги, но это были приличные деньги, достаточные для того, чтобы вытащить ее из барака, чтобы покупать еду, одежду и все книги, которые захочется. Хотя нет, на книги ей не хватит никаких денег, ведь ее желания непомерны.
– Я не понимаю твой пораженный вид, – сказал Ясень. – Разве это не то, о чем мы с тобой договаривались?
Нет, Надишь не будет чувствовать к нему благодарности… Она получила то, что ей полагалось, что она заслужила, а Ясень грозился отнять это у нее… Она заставила себя окаменеть, спрятать все чувства. В этот момент ей особенно сильно хотелось быть далеко от него. Переживать свой триумф вне его холодного взгляда, пробирающегося прямо под кожу.
– Поставь подпись здесь… и здесь, – Ясень показал пальцем. У него были гладкие овальные ногти, такие аккуратные, что просто смешно – он ведь каждый день ковырялся в чьих-то внутренностях.
Надишь бездумно накарябала подписи там, где он ткнул. Ее пальцы были так холодны, что, казалось, одного удара хватит, чтобы отколоть кусочек.
– Поздравляю, молодец, – сказал Ясень, и ручка в ее пальцах дрогнула.
«Умная девочка. Ты ведь не разрушишь свою жизнь из-за такой ерунды…» – услышала она в своей голове его отдаленный надменный голос. И ее чувство триумфа вдруг угасло, как будто кто-то задул спичку.
Однако худшее было еще впереди.
– С понедельника я закрепляю тебя за хирургическим отделением, – уведомил Ясень. – Теперь ты работаешь непосредственно со мной.
Он помолчал, явно ожидая от нее какой-то реакции, но Надишь была слишком потрясена этой новостью, чтобы сообразить, какую эмоцию должна изобразить.
– Хорошо, – наконец выдала она.
– Разве ты не рада? – удивился Ясень.
– Рада, – ответила Надишь неживым голосом.
– Послушай меня… – Ясень снял очки, страдальчески потер виски и водрузил очки обратно. – Ты можешь увидеть в моем решении злой умысел. Но я обратил внимание, как сильно тебя привлекает хирургия. Поэтому сейчас я просто даю тебе то, что ты хочешь.
Не преминув предварительно отобрать у нее то, чего хотел он.
– Кроме того, ты организованная, внимательная и сообразительная. Ты отлично справишься, – продолжил Ясень.
Вероятно, это был первый раз, когда он ее похвалил. Но Надишь совершенно не чувствовала себя польщенной.
– А как же Нанежа? – спросила она.
– В больнице достаточно работы для Нанежи. Я переведу ее в другое отделение, – Ясень раздраженно побарабанил пальцами по столу. – В любом случае решение принято. Одну копию договора ты забираешь с собой. Вторая останется здесь… – Ясень аккуратно сложил документы в верхний ящик стола и только после этого добавил тем же нейтральным тоном: – Завтра, в шесть часов, ты должна быть у меня.
Как много Ясеня. Слишком много, чтобы вытерпеть и не свихнуться. Надишь встала и посмотрела на него, прижимая к груди договор.
– Если я не приеду, тогда что? – тихо осведомилась она.
– А давай проверим? – холодно предложил Ясень.
И на этот раз это точно была угроза.
Вероятно, ей следовало выяснить, какие проблемы он способен создать ей теперь – после того, как уже принял ее на работу. Затем взвесить психологические и профессиональные последствия выполнения его требования и невыполнения, выбрав в итоге тот вариант, что нанесет ей меньше ущерба – может даже позволит сохранить хоть что-то в себе недоломанным. Но эта неделя, полная ожидания катастрофы, истощила Надишь окончательно, и сейчас она просто сдалась, ощущая себя ничтожной и слабой.
– Я приеду.
***
В автобусе, всю дорогу до дома, Надишь то улыбалась, то почти плакала, поддавшись на иллюзию одиночества среди окружающих ее незнакомцев. Ясень накидал ей черные камни и белые, и она пока не решила, с чем оказалась в итоге. С одной стороны, она получила работу, а это означало, что крушение ее жизни на данный момент откладывалось. С другой стороны, теперь ей предстояло видеть Ясеня ежедневно, а это само по себе являлось катастрофой. Хирургическое отделение… да, она мечтала, она жаждала работать в хирургическом отделении! Но это было до того, как Ясень положил ладонь ей на коленку…
За время поездки она так и не пришла ни к какому выводу, просто издергала себя до полусмерти.
Фонари возле бараков этим вечером установили антирекорд: из трех не горел ни один. Пробираясь по памяти и на ощупь, Надишь, увязшая в своих мрачных мыслях, не сразу различила тихий, тоскливый плач. Как выяснилось, источник плача находился непосредственно у ее двери. Надишь вгляделась во тьму и увидела смутные очертания обращенного на нее снизу-вверх лица.
– Ками? – не столько разглядела, сколько угадала она. – Почему ты сидишь у меня под дверью?
Ками немедленно вскочила на ноги, обхватила Надишь двумя руками и, уткнувшись ей в плечо, громко зарыдала.
– Спокойнее, спокойнее, – мягко отстранила ее Надишь и, отперев дверь, впустила Ками внутрь.
Ками рухнула на кровать и зажмурилась от света, когда Надишь щелкнула по выключателю. Судя по практически смытому кайалу и разбухшим вдвое векам, плакала она уже не первый час.
– Что случилось? – спросила Надишь.
Камижа была младше Надишь на три года. Как-то раз, с подачи Ками, они разговорились на дороге к рынку, и с тех пор Ками считала их лучшими подругами, хотя Надишь так не думала. Ками была безграмотной, наивной и ограниченной. Разделяющие их три года были все равно что тридцать. Однако же Ками, с ее влажными круглыми глазами и волнистыми волосами, свивающимися надо лбом в мягкие кольца, что делало ей похожей на черного ягненка, вызывала у Надишь умиление, что и заложило основу ее снисходительного, терпеливого отношения.
– Шариф приходил к моему отцу сегодня. Попросил меня замуж.
Шариф был известен на всю округу своим буйным нравом и склонностью к агрессии. Надишь ощутила камень в желудке.
– И твой отец, конечно, не согласился? – спросила она с надеждой.
– Согласился, – Ками снова залилась слезами. – Он сказал, что рад сплавить хоть одну из нас.
У Ками было пять сестер. И ни одного брата. Жили они не в бараках, но тут неподалеку, в кластере липнущих друг к другу кособоких домиков. В их домишке было всего две комнаты. Надишь доводилось там бывать, и каждый раз крыша подпрыгивала от семейных перебранок и окриков.
– Ненавижу Шарифа, – всхлипнула Ками. – Просто ненавижу. Он будет меня бить.
Надишь села рядом с ней на кровать и погладила Ками по вздрагивающему плечу.
– Не впадай в отчаяние. Я попытаюсь что-нибудь придумать.
У Надишь было странное чувство. Как будто она снова в квартире Ясеня. Как будто он снова опускается на нее. Снова та же беспомощность, что рвет душу в мелкие клочья.
Ками ушла лишь через час, пропитав одеяло слезами. В другое время она бы искренне порадовалась, узнав, что Надишь получила работу, но сейчас Надишь даже не стала ей об этом рассказывать. Надишь вышла немного проводить ее. Прежде чем расстаться, Ками вцепилась в ее плечи и выдохнула:
– Я не хочу принадлежать чудовищу!
«Я тоже, – думала Надишь по дороге домой, медленно ступая во тьме. – Я тоже».
Глава 3
Надишь проснулась поздно и долго лежала, ощущая усталость и тотальное нежелание двигаться. Потом поднялась, надела красное платье, заплела косу, подвела глаза кайалом. Та же последовательность действий. Как будто кошмар, уже увиденный ранее, решил присниться снова…
На пути к району Ясеня она думала о себе, о Ками и размышляла о насилии в целом.
Можно ли привыкнуть к насилию? Смириться с принуждением? Надишь слышала, что в Ровенне совершенно другие порядки, но для кшаанских женщин насилие и принуждение были обыденностью. Саму Надишь, как ни странно, уберегло попадание в ровеннскую приютскую систему. Сложно сказать, какой была ситуация в ее настоящей семье, потому что Надишь абсолютно ничего о ней не помнила, но в приюте ее никогда не били, ни разу даже не шлепнули. Той же Камиже затрещины от отца прилетали так часто, что она уже и внимания не обращала. В то же время перспектива в скором времени оказаться под контролем еще более скверного мужчины привела Ками в ужас. Казалось бы, череда страданий, которая продолжалась от матери к дочери, захватывая поколение за поколением, должна была привести к мутациям в генах кшаанских женщин, сделать их апатичными и невосприимчивыми, лучше приспособленными к той реальности, в которой они вынуждены существовать. Однако этого не случилось.