— Ты... — Павел побледнел. — Ты отдала её? В детский дом?
— Да.
— Когда?
— Когда закончились деньги, которые ты дал на аборт. Когда дом матери и ребёнка закрылся. Когда мне стало нечем кормить её и негде жить.
Лицо Павла исказилось. На нём появилось что-то страшное — ярость, смешанная с отчаянием.
— Ты сука. Паршивая, безответственная сука. Как ты могла?!
София не вздрогнула. Смотрела на него холодным взглядом.
— Как я могла? Ты серьёзно?
— Ты бросила ребёнка! Отдала в приют, как... как щенка ненужного!
— А ты что сделал? — Голос Софии оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Напомни мне. Когда я сказала тебе, что беременна, что ты ответил?
Павел молчал.
— Ты сказал: «Избавься от этого». Дал мне деньги на аборт и свалил в другой город. Бросил меня одну, без дома, без семьи, с ребёнком на руках. И теперь ты называешь меня сукой?
— Я был молод! Не готов! Испугался!
— И я была молода. Я тоже не была готова. Но я не сбежала. Я родила её. Выкормила. Любила каждый день, что она была со мной. А потом поняла, что не могу дать ей ничего. Даже еды. Даже крыши над головой. И отдала туда, где у неё был шанс на нормальную жизнь.
— Ты должна была...
— Что?! Что я должна была?! Ждать тебя? Ты не написал ни разу! Не позвонил! Не спросил, как мы! Для тебя мы не существовали!
София встала. Взяла сумку.
— Ты называешь меня паршивой матерью? Хорошо. Я паршивая мать. Я отказалась от дочери. Это моя вина, мой крест, моя боль. Каждый день десять лет я живу с этим. Но ответь мне на один вопрос, Павел. — Она наклонилась к нему, и в её глазах была такая ярость, что он отшатнулся. — А кто ты тогда? Кто бросает беременную девушку? Кто даёт деньги на убийство собственного ребёнка? Кто десять лет не интересуется судьбой дочери, а потом появляется только потому, что она нужна как запчасть для другого ребёнка?
Павел сидел бледный, с дёргающейся щекой.
— Я... Мне нужно спасти сына...
— Твоего сына. Того, который у тебя есть. Которого ты любишь. А Алиса? Она тебе никогда не была нужна. Ты даже не спросил, как её назвали. Девочка это или мальчик. Жива ли она. Тебе было плевать. И сейчас тоже плевать. Тебе нужен донор, а не дочь.
София развернулась и пошла к выходу. Павел окликнул её:
— София! Подожди!
Она обернулась на пороге.
— Мне жаль твоего сына. Искренне. Я бы помогла, если бы могла. Но я не могу. Алиса потеряна для нас обоих. Навсегда. И это твоя вина не меньше, чем моя.
Она вышла из кафе. Села в машину. Завела двигатель. И только когда отъехала от здания суда, позволила себе задрожать.
Руки тряслись так, что пришлось остановиться. София припарковалась у обочины, положила голову на руль и закрыла глаза.
Павел. Спустя десять лет. И он появился не извиниться. Не поинтересоваться судьбой дочери. Он заметил ее, потому что ему нужна была услуга. Донор для сына.
София засмеялась. Горько, безнадёжно. Значит, даже сейчас, спустя годы, Алиса ему не нужна. Нужен её костный мозг. Её органы. Но не она сама.
И самое страшное — София не могла помочь. Даже если бы хотела. Алиса была потеряна навсегда. У неё другая семья, другое имя. София даже не знала, жива ли она, здорова ли.
Может быть, её удочерившие родители умерли. Может быть, Алиса снова в детском доме. Или усыновлена повторно. Или счастливо растёт в любящей семье. Кто знает?
Не София. Она отказалась от права знать. Десять лет назад, подписав те проклятые бумаги.
София достала телефон, нашла номер Лизы, позвонила.
— Лиз, это я. Можно к тебе приехать? Мне... Мне плохо.
— Конечно. Приезжай прямо сейчас.
София поехала к подруге. Рассказала всё — про встречу с Павлом, про его больного сына, про обвинения. Лиза слушала, обнимала её, когда София плакала.
— Он — мудак, — сказала Лиза, когда София закончила. — Полное ничтожество. Ты всё правильно ему сказала.
— Но его сын... Ребёнок умирает, Лиз. Восемь лет. И я ничем не могу помочь.
— Это не твоя вина. Ты отдала Алису, чтобы спасти её. У тебя не было выбора. А Павел... Павел бросил вас обеих. И теперь пожинает плоды.
София кивнула. Она знала, что Лиза права. Но легче от этого не становилось.
Ночью, лёжа в гостевой комнате у Лизы, София думала об Алисе. Где-то там, в этом огромном городе, жила её дочь. Которая, может быть, даже не знала, что удочерена.
— Прости меня, — прошептала София в темноту. — Прости, что не смогла. Прости, что бросила. Прости за всё.
Но прощения не было. Была только пустота и боль, которая не проходила десять лет.