София вышла из машины с рюкзаком, и у неё похолодело внутри.
— Может, ещё поищем? — неуверенно спросила Лиза.
— Некогда, — ответила София. — У твоей мамы терпение кончилось. И у меня вариантов нет.
Лиза обняла её крепко.
— Спасибо. За всё.
София вошла в здание. За спиной закрылась дверь, и она осталась одна в тусклом коридоре, пахнущем хлоркой и чем-то кислым.
Началась новая жизнь.
Глава 8 На дне
Комната была на пять человек.
Железные кровати, тонкие матрасы, серое казённое постельное бельё. Один шкаф на всех — старый, с отваливающимися дверцами. Окно с решёткой, выходящее на серый двор с покосившимися качелями.
Когда София вошла, в комнате было пятеро женщин. Они подняли головы, оценивающе посмотрели на неё. Никто не поздоровался.
— Там у окна место свободное. — сказала одна из них, лет сорока, с выцветшими рыжими волосами и тяжёлым взглядом.
— Спасибо, — тихо ответила София.
— Сразу предупреждаю, — продолжила рыжая. — Здесь каждая сама за себя. Еду не трогаем, вещи не берём. Ночью не шумим. Нарушишь — получишь.
София кивнула. Постелила своё бельё, положила рюкзак под подушку. Села, прижав колени к груди, и огляделась.
В углу на нижней койке лежала девушка лет тридцати с синяками на лице. Она смотрела в стену и не реагировала ни на что. Рядом другая — совсем молодая, может, младше Софии — листала журнал, но глаза у неё были пустые. На соседней кровати сидела пожилая женщина и вязала что-то из серых ниток, бормоча себе под нос. А около двери стояла худая, нервная, курила, хотя курить в помещении было запрещено.
— Новенькая, значит, — сказала рыжая, разглядывая Софию. — Беременная?
— Да.
— Муж бросил или сама дура была?
София молчала. Рыжая усмехнулась.
— Ясно. Влюбилась, да? Думала, он тот самый, принц на белом коне. А он оказался обычным говнюком. — Она затянулась сигаретой, выдохнула дым в окно. — Все они такие, детка. Абсолютно все. Чем раньше это поймёшь, тем легче будет жить.
— Тань, не груби, — устало сказала молодая с журналом. — Может, человек нормальный.
— Нормальные сюда не попадают, Катька. — Таня, рыжая, докурила и бросила окурок в банку. — Здесь только потерянные. Избитые, брошенные, обманутые. Все мы тут одинаковые — никому не нужные.
В её голосе была такая горечь, что у Софии защемило сердце. Она легла на бок, натянула тонкое одеяло и закрыла глаза. Но заснуть не могла.
Весь вечер она слышала, как женщины говорят — о прошлом, о мужьях, о детях, которых отобрали, о пьянстве, наркотиках, побоях. Каждая история была страшнее предыдущей. Таня ушла от мужа, который бил её двенадцать лет. Катя сбежала из дома, где отец насиловал её с четырнадцати. Девушка с синяками, Оля, пыталась уйти от сожителя, но он нашёл её, избил так, что она две недели в больнице провела. А пожилая вязальщица, тётя Вера, просто потеряла квартиру — обманули мошенники, оставили на улице.
София лежала и думала: я не такая. Мою историю нельзя сравнить с их кошмарами. Павел не бил меня, не насиловал, не грабил. Он просто... не захотел быть отцом. Это не так страшно.
Но почему тогда так больно?
Первые дни в центре были адом. София не привыкла к такой жизни — к общему туалету, где надо стоять в очереди, к душу, в котором вечно холодная вода, к еде из общей кухни, безвкусной и однообразной. К постоянному шуму — женщины ссорились, плакали, кричали по ночам от кошмаров.
София старалась быть незаметной. Вставала рано, уходила в университет. Встречалась с Лизой.
— Как ты? — спросила Лиза однажды. — Держишься?
— Держусь, — солгала София.
На самом деле она умирала изнутри. Каждый день что-то отламывалось, отваливалось, переставало существовать. Надежда. Вера. Желание жить.
Она смотрела на женщин в центре — на их пустые глаза, озлобленные лица, согбенные спины — и видела своё будущее. Вот она через год. Через пять лет. Потерянная, никому не нужная, с ребёнком на руках.
— Ты чего такая грустная всё время? — спросила однажды Катя, молодая девушка.
— Жизнь не удалась, — усмехнулась София.
— У всех здесь не удалась. — Катя затянулась. — Но некоторые хотя бы пытаются что-то изменить. А ты просто сдалась.
— А в чём смысл пытаться? — София посмотрела на неё. — Куда мне идти? Что делать? У меня нет дома, нет семьи, скоро родится ребёнок, которого я не смогу содержать. Какой смысл пытаться?
— Смысл в том, что ты жива. — Катя докурила, бросила окурок. — И ребёнок твой тоже будет жив. А значит, надо бороться. Иначе зачем вообще это всё?