Единственный звук — стрёкот сверчков. Я слежу за мерцанием светлячков, пока мы идём. Ранчо по-настоящему оживает летом.
— Ну, а что с остальными вещами? Семь лет? Восемь? У тебя там, должно быть, ещё много всего, — говорит он.
— Да, придётся когда-то их перевезти. Эндрю предстоит продать наш кондо, мне нужно будет либо поехать забрать вещи, либо отправить кого-то… я пока не знаю. Одна мысль о встрече с ним вызывает у меня стресс.
Нэш кивает, идя рядом, и хотя на улице темно, я готова поклясться, что вижу, как напряглась его челюсть.
— Как так получилось? Если даже мысль побыть рядом с ним вызывает у тебя стресс, как ты там жила?
— Не знаю. Думаю, я просто отключила в голове весь этот негатив… если имеет смысл.
— Ещё как имеет, — хмыкает Нэш.
Я чувствую, что в его словах скрыто больше, чем он говорит, но не настаиваю.
— Я, в общем-то, знала, — просто продолжаю я. — Были признаки, что он мне изменяет. Телефон всегда в режиме «не беспокоить», он таскал его с собой повсюду, — фыркаю я, потому что с высоты прожитого всё очевидно, я просто игнорировала знаки. — Даже в душ с ним ходил, представляешь? В душ!
Нэш выдыхает сквозь нос.
— Тебе стоит радоваться, что у тебя никогда не было серьёзных отношений. Когда всё рушится, это разрывает тебя изнутри.
— Именно, — парирует он. — Или ты теряешь всё в самый неожиданный момент.
Я киваю. Ему ведь тоже было нелегко. И не настаиваю, мы молчим ещё несколько секунд.
— Что стало той точкой невозврата? — произносит он. — Если не против, что я спрашиваю.
Я вздыхаю. Странно, что рассказываю это именно Нэшу, но сейчас, когда всё уже случилось, становится даже легче от того, что делюсь.
— Когда я была дома на Рождество в прошлом году, папа был в тот день в себе. Мы сидели в гостиной, и пили кофе — тогда это была его импровизированная спальня.
— Помню, — кивает Нэш. — Я был здесь в январе, за пару дней до того, как он ушёл.
Мои глаза резко поднимаются на него.
— Я не знала об этом, — говорю я. Похоже, это у нас стало традицией — я совсем не в курсе, чем Нэш был занят последние несколько лет.
— Да, я приезжал, когда только мог… особенно под конец. Это было, словно снова потерять отца. Только в этот раз у меня была возможность попрощаться. Я бы ни за что не упустил этот шанс.
Между нами повисает молчание, и я ощущаю потребность сказать ещё что-то.
— Папа очень тебя любил.
Он кивает, но на меня не смотрит.
— Он был лучшим. Второго такого не будет, — говорит Нэш так тихо, что это почти шёпот.
Я смотрю вперёд и борюсь с подступающими слезами.
— В общем… — прочищаю горло я, — он тогда сказал мне, что мужчина должен быть рядом. Сказал, что тот, кто меня любит, не заставит меня одну ехать домой на Рождество, особенно когда папа так болен. А потом он намекнул, что, может быть, Эндрю мне изменяет. И в тот момент я поняла, если это настолько очевидно моему отцу, который живёт за тысячи километров, то все мои отговорки — просто ложь самой себе.
— Значит, ты тогда узнала точно, что у него была другая?
— Другие, — поправляю я.
Нэш оборачивается ко мне, выглядит удивлённым, и, если бы я не знала его лучше, то подумала бы, что он просто взбешён.
— Ублюдок… — бормочет он.
— Ещё бы, — усмехаюсь я, потому что в этот момент остаётся только смеяться. — Я начала внимательнее следить за тем, что он делает, посмотрела выписки с кредитки, обратила внимание на обеды и ужины на двоих, где меня не было, чеки из магазинов нижнего белья, хотя я от него ничего не получала…
— Господи, Сиси…
Старые ступеньки «Стардаст» скрипят под нашими ногами, пока мы поднимаемся. Внутри я направляю Нэша к своему новенькому рабочему столу у кухонного окна и включаю лампу в прихожей. Он ставит коробку, а я иду на кухню искать, чем её открыть. Включаю свет над плитой, он мягко освещает тёмную комнату.
— А самый эпичный момент был, когда в мае я отнесла его пальто в химчистку, как делаю каждый год. Когда я пришла их забирать, девушка за стойкой протянула мне маленький чехол с блестящими розовыми стрингами внутри. Сказала, что нашла их во внутреннем кармане, думала, это моё. Я даже не догадалась проверить. В ту секунду я всё поняла с абсолютной ясностью. Это были самые унизительные дни в моей жизни, но я знала, что должна сделать. Я всё время слышала голос папы. Иногда мне даже снится этот разговор, и тогда мне кажется, что он гордится моим решением. Звучит глупо, но, может быть, он навещает меня во сне, чтобы сказать это.
Я уже откровенно несу поток откровений и вдруг вспоминаю, с кем говорю. В другой жизни Нэш, вероятно, был таким же, как Эндрю.