— Мне уже лучше. Просто очень пить хочется, — говорит она, прислоняясь к ванне.
Я приношу ей «Геторейд» из комнаты. Не говоря ни слова, передаю. Она пьёт немного и действительно выглядит лучше — щёки порозовели.
— Чего ты хочешь, Рэй? — спрашиваю я, убирая прядь с её лица и заправляя за ухо.
Сиси оглядывается.
— У тебя красивая ванная.
— Только ты могла бы заметить декор, — говорю я, вставая и намочив тряпку горячей водой.
— Я больше никогда не буду пить, — бормочет она, и я усмехаюсь.
Аккуратно умываю ей лицо тёплой тканью и прикладываю ко лбу. Она вздыхает от простого прикосновения и закрывает глаза. Во мне просыпается одержимость, моя рука так близко к её внутренней стороне бедра, а платье задралось слишком высоко. Правильно ли думать о том, чтобы войти в неё прямо сейчас, когда она пьяна и уязвима? Наверное, нет.
Но хочу ли я этого?
«Чёрт, да».
— Пойдём, уложим тебя, — говорю я, вместо того чтобы поддаться мыслям.
Встаю и поднимаю её за собой.
— Сейчас сниму с тебя платье и надену свою футболку, ладно?
Она прижимается ко мне, как будто я её дом.
— Хорошо, Нэш, — выдыхает она.
Ощущение, что она нуждается во мне, рождает в груди невыносимое тепло. Я усаживаю её на кровать и захожу сзади, расстёгивая молнию сбоку, быстро стягивая платье с плеч. Шёлковая кожа под пальцами вызывает мгновенный прилив крови к члену. Мурашки пробегают по её телу от моего прикосновения, и желание обхватить пальцами розовые тугие соски настолько сильное, что у меня подгибаются колени. Если бы я не сидел, мне пришлось бы сесть.
Я стягиваю с неё платье, и оно падает на пол.
Я закрываю глаза.
— Господи, Сиси, ты меня погубишь.
Она хихикает и хватает футболку, натягивая на себя. Её сверкающая голая киска, к счастью, исчезает из моего поля зрения.
— Ты сегодня пришла в мой бар в этом платье и всё это время была рядом, и ты… была без трусиков? — сдержанно и медленно произношу я.
Мой тембр голоса меняется, я изо всех сил сдерживаюсь.
— Я не хотела, чтобы было видно линии от белья, — пожимает плечами она с невинным видом и ложится.
На моей стороне кровати.
— О, боже, какие же у тебя простыни, — мурлычет она тем самым хриплым голосом, от которого я схожу с ума.
Я не трогаю её. Просто беру всю волю в кулак, укрываю её, пока она закрывает глаза. Потом наливаю ей ещё «Геторейд», беру подушку и иду спать на диван.
Я не понимаю, зачем меня заставили сгребать все эти листья, когда мне нужно было тренироваться. Теперь я мчусь, чтобы успеть на игру, и чувствую себя неготовым. Если я хочу получить стипендию в Университете Кентукки, я должен тренироваться по три часа в день. По крайней мере, так говорит Гарри. А он узнает, если я не буду.
— Листья могли подождать до завтра, — бурчу я матери, когда она выходит из дома. — Открой багажник, — резко бросаю я.
Я раздражён, и она это знает, на её лице хмурое выражение, когда она нажимает кнопку, и я закидываю хоккейную сумку внутрь.
— Где папа? — смотрю на плеер.
Уже три часа.
— Он идёт, Нэш. А листья надо было убрать сегодня — завтра у нас оценка.
Точно. Представитель банка приедет, чтобы мы могли продлить ипотеку, потому что у нас туго с деньгами. Из-за меня и того, сколько стоит этот чёртов соревновательный хоккей последние два года.
Я смягчаюсь, потому что, несмотря на злость, я благодарен им, за то, что они делают всё возможное, чтобы я мог играть. Я подрабатываю на арене, выношу мусор, убираю раздевалки, но тренировки отнимают столько времени, что сложно всё успеть.
Папа ковыляет по ступеням вниз, колено у него давно барахлит. Его работа на единственном заводе в городе тяжёлая, и ему точно стоило бы подать жалобу, но нам нужны деньги, поэтому он ходит туда каждый день, запивая завтрак двумя таблетками обезболивающих.
Он подходит ко мне сзади машины и хлопает по плечу:
— Иногда ты перебарщиваешь, сынок. Нужно уметь отдыхать. Час, проведённый с граблями, не сделает тебя хуже как крайнего нападающего. Это тоже тренировка. Ты справишься.
Эта игра важна — в зале будут скауты, и меня могут забрать прямо из юниоров. Я должен быть готов.
Я стряхиваю капли дождя с худи, и мы выезжаем.
— Я успею доставить нас вовремя, не переживай, — говорит отец, потирая колено.