— Желтый сыр, хлебцы, салат из зелени с яйцами, суп с клёцками, свиное жаркое и ягодный пирог.
— Тесто ржаное?
— Из белой муки, госпожа. Как любят малышки Эрментруд и Мирабелла, — голос Марты начал напоминать блеянье.
— Тупица… Разве я не говорила, что мы экономим? Ламмерт приедет со своим отрядом из столицы не позднее, чем за месяц до Сумрачного Сочетания! И не один! Возможно с ним прибудут его приятели — приближённые короля! И тоже с обслугой! Представляешь сколько это народу? И всех надо будет достойно накормить! И развлечь. Показать, что дом Кёрберов — не свиной хлев, он достоин принимать королевских особ! …А если им придёт в голову остаться на праздники?! Скорее всего так и будет! Ведь путь до столицы занимает месяц! Месяц!!! И никто не захочет прозябать в такие дни в дороге! В какой-нибудь… глухомани, когда мороз, всюду снег и день короткий, как твоя память, а во всех приличных домах пируют и прославляют Богов Сумрака! — Одиль наконец замолчала, пытаясь отдышаться.
В последние годы она немного располнела, но по-прежнему туго затягивала корсаж, отчего её часто мучала одышка, а настроение портилось из-за любой мелочи.
— Думаешь, если назвать моих дочерей «малышками», я прощу тебе твоё скудоумие? — продолжала Одиль. — Эрментруд и Мирабелла скоро войдут в брачный возраст. Так что им самое время задуматься о фигурах…
«Я — ровесница Эрментруд, а Мирабелла старше нас всего на год… О, боги, меня тоже выдадут замуж? Но за кого?»
— Никакого белого хлеба! И никаких пирогов!!! — графиня Кёрбер даже задыхаясь, продолжала орать на слуг.
— Но опара уже…
— Я вижу, — Одиль открыла и со злым стуком опустила деревянную крышку на кадку с поднявшимся тестом. Сегодняшнее испеки, но больше…
— Поняла, госпожа.
— И в салат клади поменьше яиц. Если будут оставаться, неси в ледник…
— Да, госпожа.
— А ты, — жена графа явно обратилась к Ханне, — прощайся со своим выродком. Завтра Джереон отвезёт её в Храм у Блаурштейна. — И добавила медовым голосом. — Не беспокойся, настоятельницы дали добро. Они со смирением и радостью примут под свои своды Гертруду.
«Что?!»
— Нет! — голос Ханны прозвучал скорее испуганно, чем решительно, и у Герти быстро-быстро забилось сердце.
— Вопрос решён, — Одиль была спокойна и тверда, как та самая голубая вершина, у подножья которой высился Храм.
— Не решён, — Ханна быстро вышла из-за стола и демонстративно направилась в сторону господского коридора, выложенного изнутри светлым камнем.
— Если не избавишься от неё по-хорошему, я вам устрою!.. Мрак на земле!!! — крикнула Одиль в спину убегающей матери.
Герти вжалась в холодную стену и стояла так долго-долго, пока хозяйка замка не вылила на Марту всю злобу и раздражение и не покинула, наконец, кухню.
С того дня жизнь Герти и Ханны действительно изменилась.
Их больше не обслуживали слуги — Ханна всех отослала. И на занятия с детьми Одиль Герти больше не ходила — иногда учителя сами приходили к ней в северную башню. Мать запретила дочери без лишней надобности показываться на глаза графине Кёрбер, и теперь ей было разрешено гулять лишь в том уголке сада, что примыкал к северной стене.
Герти не спрашивала у матери, каким образом та уговорила ландграфа не отсылать дочку-бастарда в Храм. Отец стал появляться всё реже. А при взгляде на светловолосую девочку, он мрачнел и становился задумчивым.
Но время шло, настал канун Сумрачного Сочетания. Приехал с королевской службы первенец Джереона и Одиль — Ламмерт. И 14-летняя Герти впервые в жизни влюбилась…
В лесу становилось темно. Снег валил густыми хлопьями, покрывал влажной корочкой капюшон и рукава, таял на лице горячими струями и уже не вызывал умиления — ноги проваливались в рыхлые сугробы, в башмаках хлюпала вода, а своих коленей, облепленных мокрыми ледяными чулками, Герти уже просто не чувствовала.
У неё был план. Точнее, его подобие. Ещё до темноты девушка должна была добраться до соседней деревни. Не по дороге — идти даже рядом с ней было бы равносильно самоубийству. Герти хотела добраться до человеческого жилья напрямую лесной тропой, что протоптали дровосеки и простой люд. А уж там… Оставалось надеяться на добрых людей.
«И мамино жемчужное ожерелье, вшитое в подкладку корсажа».
Но в пути она, видимо, сбилась — снег засыпал тропинку, и Герти, начав кружить, ушла в сторону от селения.
Лес сгустился. Начало темнеть.
Герти села на поваленное дерево, потому что просто устала.