гриппина, мать этого очередного императора, ещё просто Нерона, ещё боявшегося Юлиева закона, пришла к ней, прося убить препятствие к власти для своего сына, как можно скорее убить, Локуста пыталась показать всё естественно. Грибы, белые грибы… как прекрасно они маскируют вкус яда! И всё должно было выглядеть как несварение желудка и тяжёлая внезапная смерть от желудочной болезни. Но народ видит больше, и уже на следующий день Локуста вздрогнула от песенки, что прозвучала по улицам: – Зелье такое взывает к огню и железу и мучит, Зелье терзает сенаторов кровь и всадников жилы: Вот чего стоит отродье кобылы да женщина-ведьма! Ведьма, это, конечно, Локуста… – Не бойся, – передала Агриппина ей своё слово, – никто тебя не тронет. Локуста кивнула, поверила слову. И золоту, что ей принесли. – Да оставь её, мараться ещё! – второй стражник, постарше, без весёлости, взглянул на Локусту равнодушно. Ему известна была её репутация, но он защитил её. Из брезгливости защитил. Люди так часто поступают, когда считают, что мараться о что-то, ниже и унизительнее, чем они достойны. Оставь её! Как часто Локуста это слышала. Люде й не обманешь. Они часто кружили у её дома, пачкали врата и двери, швыряли мусор, караулили, ненавидели. Но у неё была защита. Сначала она была дана Агриппиной, легко расчищавшей путь к власти, потом самим Нероном, чьё приказание она выполнила, проверив очередной яд на поросёнке. Тот умер быстро. Также умер и брат Нерона. Его препятствие, его опасность. Ему подали горячее, опробовали перед тем. А после уже разбавили. А в разбавлении и был яд. Он умер на пиру. Причём Нерон смотрел на это, успокоив остальных: – У моего брата с детства падучая, сейчас он придёт в себя! Не пришёл. Но едва ли кто-то всерьёз ждал, что это случится. Да и у Агриппины, матери Нерона, было белое от ужаса лицо. Она уже понимала что сотворила и боги были милостивы к Нерону, и он не успел узнать, что Агриппина снова приходила к Локусте. – Я не пойду против моего господина! – испуганно заверещала Локуста. Она не была дурой, она знала, что дни Агриппины также сочтены. Помогать ей – пустое дело. Агриппина взглянула на неё темно и жалко одновременно. Величественная женщина, не боявшаяся взять на себя тяжесть свершений, боялась своего сына, но это уже не касалось Локусту. Она помогала тем, кому можно было помочь. От императора к императору, а между ними обычные люди, имевшие беду и золото. – Не задавай вопросов, не жалей, не бойся, – поучала когда-то Гайя и всё это было выучено Локустой. Она не спрашивала, не жалела, не боялась. Она пыталась верить в то, что если не она, будет другой, а так хотя бы наверняка и быстро. Или не так болезненно. – Да ты хоть знаешь скольких она поубивала? – молодой воин снова замахнулся мечом. Плашмя. Ударить, унизить. Не убить. Убьют её позже, и она это знает. – Десятки, сотни! Локуста не спорила. Она не считала тех, кому помогала. Верила, что те, кому она помогает, в ином случае, обратятся за помощи других. Хотела верить и верила, удобная была эта вера. – Слишком медленно! Это слишком медленно! – Нерон не хотел болезни, не хотел, чтобы у кого-то хоть была возможность поверить в то, что его брат умер от болезни. Он знал то, что знали и многие до него: страх сковывает сильнее почтения. Если они будут бояться, все будут его бояться, то никто и против не рискнёт пойти, ведь так? – Она ответит за это по закону! – служитель постарше продолжал заступаться. Может быть, его жена или дочь обращалась к Локусте или ей подобной, а может быть какое-то злое милосердие не давало ему позволить своему собрату по мечу пасть так низко. Одно было ясно – дело не в законе, этот человек живёт долго и видел уже многое. Он не верит в исчерпывающую силу закона, потому что у всякого закона человеческое лицо и это лицо императора. Иногда ещё тех, кто близок к нему. Она была близка к Нерону. Впрочем, до него она была близка и другим сильным волям Рима. Не всегда напрямую. Иногда через жён и дочерей, любовниц и сестёр, матерей и даже служанок, но была близка. Люди в белом, золотом и алом не должны были знать о её существовании, сам факт того, что их сандалии касаются той же земли, по которой она ходит, был бы для них оскорблением. Но её не трогали. Всё равно не трогали… кто-то заступался. Всегда заступался. Кто-то ссужал золотом и людьми, кто-то товарами. Нерон подарил ей золото и дом со слугами. Он никогда не был глуп, и знал, что она ему ещё не раз пригодится. – Давить бы такую погань! – молодой воин сдался, плюнул ей под ноги, отнял меч. Сдался перед лицом своего собрата по мечу, которого, верно, в сердцах считал теперь мягкотелым и слишком добросердечным, тяжело пошёл прочь, оставляя его один на один с ведьмой и отравительницей. – Пить хочешь? – спросил оставленный стражник. Спросил, не глядя в её глаза. Локуста отказалась. Жажда, конечно, уже ощущалась, но смутный страх жал горло. Конечно, всю свою жизнь, ту самую, отданную на заклание зельям жизнь, она принимала и сама малые дозы яда, чтобы сделаться неуязвимой, и конечно, этот император, пленивший её, не станет травить её – это не в его воинском духе. Но жмёт горло. Ужас? Как странно, но это он. лучше не пить. Она не видела кто и что налил в этот кувшин. Она не видела, было ли что-то в этом кувшине до воды и не знала – не смазаны ли края его какой-нибудь дрянью. Страх, безотчетный, животный, совершенно расходящийся с реальностью, уязвил её сильнее цепей. Локуста понимала, что её никто не убьёт сейчас, без людей, в присутствии одних только стен, что смолчат, но всё равно боялась. Знала, что умрёт, уже скоро умрёт, и боялась умереть так, как убивала других! – Боги будут судить тебя. каждый по-своему, – стражник понял или может быть ему было всё равно. Он не стал настаивать на воде и Локуста была благодарна ему за то, что он уже так стар, что разочарован в мире, и не так жесток, как бывает жестока молодость, ещё мира не знавшая. – Когда это будет? – спросила Локуста, с трудом узнавая свой голос. Кажется, прежде она говорила громче. Но прежде она и была в позиции силы, той силы, что страшит и властвует. – К утру, – ответ короток, но в этой краткости и есть вся неумолимость. Тот, кто многословен, может переубедиться. Нерон был многословен. Этот император нет. это хорошо для воина, но плохо для правителя. Но Локуста только кивает. Хорошо. Утро – это хорошо. Утро смывает все преступления ночи. Да и умирать когда взошло солнце не так страшно. Другое дело умирать ночью, когда мёртвые прозревают и видят тебя – маленького и жалкого. – Зелье должно быть готово к утру! – Нерон не был глуп и знал, где ему ещё может пригодиться отравительница. Этого следовало ожидать и он успел приготовиться. Единственное, однако, чего он желал, так это уйти на своих условиях. – Господин, – взмолилась Локуста тогда, – нужно больше времени. Яд, приготовленный за короткий срок, будет жесток… Заметен, жесток и беспощаден. От него нельзя будет укрыться. Она не успеет его замаскировать. Впрочем, тогда Локуста ещё не знала о назначении этого зелья. – Будет больно, господин, и вкус… – Думаешь, мне есть дело до боли или вкуса? – Нерон страшно сверкнул глазами, и она поняла всё. Не для врага. Для себя готовился он. – Моя империя рушится! Мои преторианцы, и те, как позорные крысы бегут от меня! Нимфидий, Виндекс и Гальба – эти презренные трусы и предатели, мятежники! – все они идут на меня! Она молчала. На её плечах не было империй, у неё не было преторианцев и убийцы не шли на неё мятежом. Она покорялась воле того, кто богаче и сильнее и своему таланту, и в этом находила свой смысл. – Я приготовлю, – пообещала Локуста и слово своё сдержала, хотя руки у неё и дрожали – плохое дело для той, что имеет дело с точностью и твёрдостью пропорций. Впрочем, ему не довелось испробовать её творение. Нерон бежал и позабыл её последний дар. А может быть, он решил, что умереть от меча будет честнее и красивее, что так на руках его врагов будет его кровь, и, может быть, народ взбунтуется снова, но уже не против него, а против его убийц и обожествит его смерть? Локуста не знала. знала она другое: надо затаиться. – Молись богам, – посоветовал страж и воин, не взглянув на неё. – Каким умеешь, таким и молись, овечье отродье! Боги подземного мира не потерпят тебя. Ты сгниёшь в их царствах! Локуста даже с трудом подавила улыбку. Овечье отродье! Надо же! как давно ей уже не припоминали её низкое происхождение из ещё более низких для этих снобов-римлян земель! Но она не обиделась. Она научилась не обижаться на то, что не могла изменить, и своих корней ей изменить уже было никак нельзя. даже солгать бы не получилось. Да и не имело это смысла – до утра уж недолго. А утром всё кончится. Да и должно было так завершиться. Только так. Она не могла скрываться – её лицо и имя, её род занятий и фигура примелькались на улицах Рима. От неё прятали глаза и её же провожали взглядом, от неё шарахались и шли к ней же под покровом таких же тёмных и ужасно длинных ночей – это всё было с нею, и было слишком долго, чтобы однажды вот так она смогла бы затеряться! Улицы Рима помнят всё. Всякую кровь, всякую тень… Неудивительно, что они запомнили и её чёрную славу. Славу отравительницы, которой не хватило духу выпить своего же яда, когда врата в её имение ломили гневом и сталью, когда по тропинкам и даже галерее звучали тяжёлые шаги её пленителей. Всё должно было закончиться так. Даже Гайя обещала ей это в детстве. – Не оставишь