— Ты уверен, что стоит тратить на этого убогого время? — он смотрит на меня, в глазах ледяное равнодушие, будто оценивает ничтожного противника. Я нахожу его вопрос забавным, но не отвечаю сразу, позволяя молчанию повиснуть в воздухе, чтобы подчеркнуть свою позицию. Усмешка играет на моих губах, и я ощущаю, как раздражение Себастьяна с каждым мгновением становится всё ощутимее. — Давай просто уберём его.
Я прищуриваюсь, слегка ухмыляясь. Себастьян всегда был прямолинейным. Но я знаю, что его "уберём" — это не фигура речи.
— Ты хочешь, чтобы Эмилия вообще перестала со мной разговаривать? — отвечаю я, отпивая глоток бренди.
— Нет, не всё так просто, — бросает Себастьян после паузы. Его взгляд становится более острым. — Она стоит того? Ты уверен? Она тебе уже принесла достаточно проблем и не меньше ещё доставит.
Моя улыбка исчезает, и выражение лица становится серьёзным. Я задерживаю его взгляд, давая понять, что вопрос закрыт.
— Она того стоит, — отвечаю я, голос звучит жёстко. — Я не рассматриваю других вариантов. Эмилия принадлежит мне.
Себастьян пожимает плечами, но его слова звучат ледяным эхом:
— В таком случае просто забери её. Хочет или нет, она смирится. Ты знаешь это.
Я усмехаюсь, но в тоне сквозит предупреждение:
— Всему свое время, я дам ей выбор. От нее зависит, как все будет, но ты прав в одном, итог один. Эдрвард вмешивается, прерывая нашу напряжённую перепалку. Он ставит бокал на стол и с лёгкой усмешкой бросает:
Прежде чем я успеваю ответить, вмешивается Эдвард. Его появление всегда как вспышка — лёгкость, непринуждённость и едкая ирония. Он ставит бокал на стол с таким видом, будто это спектакль.
— Боже, Себастьян, такими темпами ты останешься один навсегда. Я уже соболезную той девушке, которую ты решишь осчастливить своим вниманием. Вернее, запугать. Девушки любят заботу, а не угрозы. Они хотят, чтобы за ними побегали. И это искусство, а не математика.
Я смеюсь, не отрывая взгляда от Себастьяна.
— Ты предлагаешь мне побегать за Оливером? — спрашиваю я, и сарказм скользит в каждом слове.
— Нет, конечно, — отвечает Эдвард с ленивой улыбкой. — Но предлагаю немного развлечься. Покер? Это всегда весело.
Мы переглядываемся, и я чувствую, как что-то едва заметно меняется в воздухе. Мы знаем, что будет дальше. И это не просто игра.
Комната быстро наполняется. Парни собираются вокруг стола, пара девушек остаётся у двери, пытаясь выглядеть равнодушными, но их глаза блестят любопытством. Я вижу Оливера, он стоит у стены, чуть напряжённый, но пытается держаться уверенно. Я делаю шаг к нему, улыбаясь, как добродушный хозяин дома.
— Оливер, привет, — говорю я, протягивая руку. — Мы с тобой ещё не знакомы, но это легко исправить. Предлагаю присоединиться к нашей игре. Покер. Надеюсь, ты знаешь правила? Это будет очень грустно, если нет.
Он улыбается, и в его глазах мелькает искра радости, как у ребёнка, которого позвали в игру старшие.
— Да, конечно, я играл с друзьями. — Его голос звучит искренне, и это только усиливает моё презрение. Какой же ты жалкий. Играл он в покер. Я не понимаю, что Эмилия нашла в этом пустом месте.
Карты ложатся на стол. Каждый ход — как ход на шахматной доске. Я внимательно слежу за выражениями лиц, за движением пальцев, за тем, как каждый из них делает ставку. Себастьян всегда спокоен, его блеф безупречен. Эдвард играет более открыто, намеренно привлекая внимание к своим картам, чтобы запутать. Оливер же выдает всё: его взгляд скачет, пальцы подрагивают, а улыбка становится всё более натянутой. Каждое его решение кричит о слабости, и я наслаждаюсь этим процессом, видя, как он сам роет себе яму. Я вижу, как Себастьян, Эдвард и я обмениваемся взглядами. Мы не обсуждаем ничего словами, но всё и так ясно. Оливер играет как любитель. Его ошибки громоздятся одна на другой, и к концу игры он теряет всё.
Я откладываю карты, наклоняюсь вперёд и смотрю ему прямо в глаза.
— Ты проиграл, — говорю я спокойно, сдержанно. Это даже не упрёк, это факт.
Оливер смеётся, стараясь сохранить лицо.
— Ха-ха, обычно проигравшие выполняют какое-то задание. Что я должен выпить?
Я улыбаюсь. Холодно. Ледяная улыбка, которая, надеюсь, проникает прямо в его самодовольный мозг.
— У нас всё устроено иначе, — говорю я, выпрямляясь. — Себастьян, а у тебя что, некому чистить обувь? Почему она такая грязная?