В один из дней я шла по рынку, разглядывая диковинные товары, только что привезённые с каких-то далёких островов в Средиземном море. Рядом со мной были другие девушки, которые считались моими подругами. Мы вместе восхищались разными украшениями, тканями, невиденными нами ранее приспособлениями, предназначения которым не знали, а потом, когда уже поворачивали, чтобы вернуться домой, ко мне подошёл мужчина. Он был ненамного моложе тебя сейчас, одет довольно просто, но зато красив собою и, к тому же, держался уверенно - не с показной уверенностью, как многие, кого я знала, а с той уверенностью, которая просто есть и которую видно издалека. Я была заинтригована. Подруги мои убежали, оставив меня с ним наедине, и я уже предвкушала, как буду рассказывать им, смакуя подробности, об этом взрослом и, наверное, состоявшемся мужчине, чьё внимание я привлекла.
Он представился Альбертом Дермонтом, сыном мэра Экзетера, а днями позже сказал, что прибыл в Плимут по делам отца. Не знаю, было ли этой правдой. В ту нашу первую встречу он купил мне коралловое ожерелье по очень дорогой цене и просил встречи с ним ещё раз. Подарок привёл меня в восторг, как и сам этот мужчина: серьёзный, обходительный и уделяющий мне так много внимания. Я согласилась. На следующий день мы встретились с ним на том же месте, а после ещё много раз. Через какие-то недели две-три я была по уши в него влюблена, и он говорил мне, что тоже от меня без ума. Он обещал, что, как только я чуть-чуть подрасту, он обязательно возьмёт меня в жёны и заберёт из Плимута.
Сейчас я вспоминаю, что он всегда был склонен к тирании. Он говорил, что спрячет меня от всего света, никому не позволит даже остановить на мне взгляд, что увезёт меня туда, где мы будем только вдвоём; приказывал мне, чтобы я прекратила общение с другими молодыми людьми, а также с моими подругами, которые, по его словам, развращали меня; он обещал, что будет любить меня до гроба, и настаивал, что я обязательно должна отвечать ему не менее пылкой любовью; ещё он грозился, что убьёт меня, если я когда-нибудь ему изменю. Сейчас меня бросило бы в дрожь от таких слов, но тогда я была восхищена. Он казался мне таким мужественным, таким любящим, таким достойным, что я с радостью выполняла всё, о чём бы он меня ни попросил.
Наши встречи не могли оставаться незамеченными слишком долго. Вскоре мама прознала, что я всерьёз увлеклась неким приезжим мужчиной. Она очень долго увещевала меня прекратить эти встречи, объясняла, чем всё может кончиться: такой мужчина запросто мог поиграться со мной и навсегда уехать, оставив с поруганной честью. Когда же я вызывающе отказалась следовать её советам и объявила, что мы обязательно с ним поженимся, мама пригрозила, что всё расскажет отцу. Помню, я рассмеялась, потому что было нелепо грозить мне моим мягким отцом, который всех нас просто обожал и готов был выполнить любую нашу прихоть.
Мы продолжали встречаться с Дермонтом и строить планы на будущее. Он мало рассказывал о себе, но говорил, что будет вынужден уезжать ненадолго время от времени, и требовал от меня долгих уверений в том, что я непременно останусь ему верна. Когда он уехал в первый раз - на неделю - я очень скучала, зато мама была весьма довольна тем, что я сидела дома, а не ходила где-то с «заезжим авантюристом», как она его называла. Больше никто не знал об этой моей влюблённости: отец редко замечает что-то, пока ему не скажут об этом прямо, а мама почему-то не выполнила свою угрозу; с Мег я многим делилась, но здесь молчала, потому что это был только наш с Дермонтом секрет; а Джонатану тогда и вовсе не было дела до того, с кем я провожу время.
Но потом Дермонт вернулся, и мы ещё больше отдалились с мамой. Она стоически пыталась убедить меня перестать с ним видеться, обещала, что найдёт мне прекрасного мужа, во много-много раз лучше заезжего авантюриста. Я не прислушалась. Через какое-то время мама заболела; она довольно часто болела в последние годы, но всегда оправлялась. В этот же раз она очень мучилась; и отец, сам не свой от страха, едва не заложил дом, чтобы оплатить самых лучший докторов, каких только можно было найти поблизости. Но все они умывали руки и говорили, что бороться с сердечной болезнью очень сложно; они, разумеется, предписывали кучу снадобий, но со скорбным видом сообщали, что нужно надеяться на Господа Бога, ибо он один в силах помочь.
...Бог не помог. Мама умирала. За несколько часов до своей смерти она попросила всех оставить нас с ней наедине и потом объявила мне свою последнюю волю: я должна была отказаться от Дермонта, забыть о нём навсегда. Подобный приказ возмутил меня до глубины души, я и представить не могла, как смогу прекратить эти встречи, ведь мы с ним всё уже продумали, всю нашу жизнь, и, к тому же, я любила его - мне казалось, что я его любила. Поэтому я убежала.