...Иисус учил нас почитать своих родителей - а я ослушалась его учения. Я не позаботилась об исполнении последней воли моей умиравшей матери. А когда вернулась, - можешь мне не верить, но я была вся в слезах и готова на коленях просить у мамы прощения за свой проступок и обещать ей что угодно, - когда я вернулась, её уже не было.
Я никогда себе этого не прощу, Уильям. Я предала родную мать, любящую меня мать, ради недостойного человека, ради воображаемого чувства, из гордости и непокорности. Как бы я хотела вернуть всё назад!.. Но я даже не смогу просить у неё прощения: после смерти я наверняка попаду в ад, так что даже на том свете мы с ней не встретимся... Не говори ничего, пожалуйста. Это было только начало...
Я проводила все дни в молитвах, корила себя и клялась уже духу матери, надеясь, что она меня слышит, бросить Дермонта. Когда он вернулся в Плимут, я объявила ему, что не могу с ним более видеться, что нашей любви никогда не обрести благословения моей матери, а без него я не смогу жить спокойно. Он страшно разъярился, кричал, что я нарушила все данные ему обещания, что я предательница, но потом, когда я расплакалась, стал уговаривать изменить своё решение. Он убеждал, что моя мать его просто не знала, а если бы узнала, то, конечно, не была бы против нашей любви, уверял, что отказываться от него теперь, после смерти матери, было невообразимой глупостью, просил бежать с ним тотчас же. Я объясняла ему одно и то же по нескольку раз, но он не понимал и только сильнее злился. В конце концов, он сказал, что никуда меня не отпустит и скоро я обязательно буду только его.
Эта встреча прояснила мой разум. Я поняла, насколько он жесток, насколько одержим любовью - или чем бы ни было его чувство - ко мне, и тогда я впервые осознала, как права была мама. Не в том, что Дермонт был авантюристом, но в том, что он совершенно мне не подходил, он подавлял меня и не понимал моих переживаний. Ему было всё равно на мои чувства; единственное, чего он хотел от меня - любви и преданности, направленных на него одного.
С тех пор он не давал мне проходу, поджидал меня на каждом углу, навязывал своё общество, вёл себя всё грубее и грубее с каждым разом. Я начала его бояться, но рассказывать отцу боялась ещё больше. Дермонт у меня был неразрывно связан с отказом выполнить последнюю волю матери, и мне казалось, что, если я расскажу отцу о Дермонте, то он без слов поймёт и то, что случилось на смертном одре мамы. Отец плохо переживал утрату; он стал бледной тенью себя, и мы боялись, что он последует за мамой, поэтому по недолгом размышлении было решено продать наш дом и уехать к тётушке в Корнуолл. Меня это более чем устраивало; я была уверена, что там Дермонт меня уж точно не найдёт, и особенно рьяно настаивала на том, чтобы никто никому не рассказывал, куда мы уезжаем. Не знаю, может быть, Мег или Джонатан не послушались меня...
Вскоре мы поселились у нашей тётушки Розалинды. Она давно уже была вдовой, притом бездетной, и, когда мы приехали, весьма нам обрадовалась. О, жить у неё было так прекрасно! Она обитала в ещё большей глуши, чем здесь, и это так кстати отвечало моему желанию отстраниться от всего окружающего и более всего - от той себя, какой я была прежде. Полгода прошли спокойно; я не забывала о своём грехе - и едва ли когда-нибудь забуду, - но не ожидала, совсем не ожидала, что ещё когда-либо встречусь с Дермонтом. Когда же он появился вновь, подловив меня во время одной из одиночных прогулок на лесной опушке, я не на шутку испугалась. Он был в ярости, когда я отказывала ему в Плимуте, но там он мог легко меня контролировать, теперь же, когда я посмела убежать у него из-под носа, он едва не обезумел от злости. Он попытался силой увезти меня, и мне лишь чудом удалось от него убежать. Больше скрывать подобное я не могла, поэтому призналась во всём на семейном ужине. Гневные речи отца и брата, их обсуждения расправы с зарвавшимся поклонником почти успокоили меня. Я верила, что они мне помогут. Но потом стала бояться за них: отец совсем ослаб к тому времени - куда ему было против молодого сильного мужчины? А Джонатану даже двадцати тогда не было и, к тому же, он не отличался хорошим сложением.
Долго думать я не стала и решила покончить с Дермонтом раз и навсегда. Я подозревала, что он следил за мной, поэтому была уверена, что он тут же появится, когда я покажусь одна. Мне было очень страшно, и я, конечно, рассказала всё Мег, рассчитывая, что та передаст о моём замысле отцу и Джонатану, и они последуют за мной. Замысел был рискованный: прихватив с собой столовый нож, я пошла на ту самую лесную опушку. Ночью: в это время легче всего было ускользнуть из дома незамеченной; в остальное время за мной неусыпно присматривали. В глубине души я всё же надеялась, Дермонт уже понял, что я не отвечу ему взаимностью, и уехал. Но нет: подозрения мои были верны, он оказался на той опушке. При виде меня он весьма оживился, ибо подумал, что я опомнилась, и стал гораздо добрее в своих выражениях. Он сказал, что нам нужно скорее уезжать, потому что он не может более надолго задерживаться в этих краях... Я же, не помню в каких словах, просила его оставить меня, но он совсем не желал меня слушать, лишь разозлился вновь и заявил, что уж на этот раз мне убежать не удастся. Я была готова к такому: достала нож, когда он начал приближаться, и сказала, что прежде убью себя, чем он посмеет до меня дотронуться. Ещё давным-давно я услышала историю с подобным исходом от Мег - меня она очень впечатлила! В той истории, правда, девушке на самом деле пришлось себя убить, но я была почти наверняка уверена, что Дермонт отступит. Он сначала в самом деле растерялся, но потом рассмеялся и ответил, что слишком хорошо меня знает, что я никогда не сделаю ничего подобного. А я начала изворачиваться и говорить, что вполне смогу, если он только попробует до меня дотронуться; а если же не смогу убить себя - то убью его. Разумеется, я не смогла бы; даже если бы действительно захотела совершить такой грех - не сумела бы: нож в моих руках казался чем-то инородным, и я чувствовала, что у меня не получится с ним управиться. Дермонт тоже это понимал.