Джонатан вернулся к шести часам. Ничего не объясняя, он повёл Мег вниз, на ходу спрашивая, где она оставила Зевса. Мег объяснила. Они забрали Зевса из тёплой конюшни в холодные сумерки и, оседлав своих скакунов, поехали в Лайл.
- Что случилось? - тревожно спросила Мег притихшего, задумчивого брата.
- Надо торопиться. Засаду назначили на четырнадцатое октября, именно тогда барон прибудет в Гринсдэйл. С ним будет охрана, но попробуй остановить этих буйных ирландцев! Патрик тоже в этом участвует, дурак. Я его предупредил, чтобы он подумал хорошенько, но учитывая, что думать ему нечем, сомневаюсь, что мой совет поможет, - вздохнул Джонатан. Немного помолчав, он добавил: - О'Рейли был среди собравшихся. Сидел молча, но слушал наверняка внимательно. Дом тот принадлежит его близкому другу, Донегалу Хэнли, так что, сама понимаешь, он тоже замешан в готовящейся засаде.
- Ненавижу его! - сверкнула глазами Мег.
- Теперь ты не сможешь за него выйти.
Мег едва не ударила его. Замужество!.. Если бы только оно...
- Я многих узнал в лицо, - продолжал Джонатан, глядя вперёд, - когда наблюдал сегодня за домом, а имена тех, кого видел впервые, мне назвал Патрик. Я их все записал. Тридцать два ирландца, - и он хмыкнул, качнув головой.
- Тридцать один, - поправила Мег и пустила Зевса в галоп.
Глава девятнадцатая
Глава девятнадцатая. Милые бранятся
- Нет, ты сделал это нарочно! - возмущённо вскричала Лотти, будто не замечая, что творится вокруг неё.
Уильям поднял голову. За каких-то минут десять погода изменилась до неузнаваемости. Собиралась гроза. Небо сплошь затянулось тучами, готовыми вот-вот разорваться дождём, холодный северный ветер сшибал с ног, а вдали слышались глухие раскаты грома: с каждым разом всё сильнее и сильнее.
- Да нет же, моё сердце, - разубеждал Уильям, мягко, но настойчиво, увлекая её к фризской кобыле, - ты очень старалась и поэтому у тебя получилось.
Лотти не поверила. Цепким взглядом она осматривала мужа, пытаясь отыскать затаившееся лукавство в его чертах, но тщетно. Поёжившись под пронзительным ветром, она сдалась, не желая из-за своего упрямства попасть под дождь:
- Ну хорошо, если ты так говоришь, я поверю. Но на самом деле я просто не привыкла к ней, вот с Зевсом ты бы за мной ни за что не угнался!
- Охотно верю, - улыбнулся Уильям. - Как ты её назовёшь?
Лотти засветилась, и у него потеплело на сердце. Он похвалил себя за то, что догадался доставить ей таким подарком маленькую радость.
- Жемчужиной!
- Хорошее имя, - одобрил Уильям. - А теперь идём, а то застудишь себя.
- У меня очень крепкое здоровье, - заметила Лотти, позволяя усадить себя в седло.
- И очень крепкое здоровье может изменить, если его не беречь, - наставительно произнёс Уильям. Он вскочил на Дикаря и, строго посмотрев на Лотти, предупредил: - Больше никаких гонок.
Лотти погладила свою кобылку по холке и невинно поинтересовалась:
- А если не послушаюсь?..
- Запру в комнате до отъезда.
- О... и это наказание? - рассмеялась Лотти.
- Одну.
- Сущая пытка, - вздохнув, кивнула она.
- И для меня... - поддержал Уильям.
Прекратив разговор, они поспешили к дому.
После того, как все недомолвки между ними исчезли, Лотти сбросила с себя уныние и живо бралась за всё, что только приходило ей в голову, вовлекая в свои задумки и его. Сегодня ей захотелось, чтобы он учил её верховой езде. Долго Лотти не выдержала: навострившись правильной посадке, она удовлетворилась этим своим успехом и стала упрашивать его покататься с ней наперегонки. Уильям согласился только после того, как вырвал обещание быть осторожной - и, к чести Лотти, она его сдержала. Однако он всё время оказывался первее Лотти, и это её очень расстраивало, но вместе с тем подстёгивало бороться до победы. Смекнув, что она ни за что не отступится, пока не получит желаемое, Уильям, в конце концов, позволил себя обогнать. Лотти подвох почуяла, и только непогода да наступающие сумерки заставили её сдаться.
Уильям украдкой поглядывал на свою жену. Лотти помрачнела, как будто думала о чём-то неприятном, и ему стало совестно. Он жалел, что нельзя было стереть из её памяти те давние события; оставалось только холить и лелеять её сейчас, когда он имел на это право и все возможности. Тем он и занимался последние два дня, не смея ни в чём ей отказать - не желая. Он почти ни на минуту не оставлял её одну, всегда был рядом, не только потому что сам не мог оставаться вдали слишком долго - ему необходимо было видеть её, чувствовать рядом с собой, - но и потому что она нуждалась в нём. Из головы его никак не выходили её отчаянные рыдания, когда она бросилась ему на грудь и умоляла не быть равнодушным. Равнодушным! Чего в нём тогда не было и в помине, так это равнодушия. История её потрясла Уильяма, перевернула всё его представление о прошлом возлюбленной. Никогда бы он не подумал, что подобная мерзость могла с ней случиться: она всегда была весела и легкомысленна, а семья её казалась дружной и любящей - откуда взялась бы мысль о губительных событиях прошлого?.. Он не мог говорить после того, что узнал, не осознавал даже, как был нужен в тот миг своей Лотти, - сбежал, словно от ответственности, и вынудил её униженно броситься за ним следом. Как она могла винить себя в том, что случилось? Он ни на секунду не обвинил. Только себя: за то, что не было его тогда рядом. И судьбу: за то, что так поздно свела их вместе и не позволила ему вовремя защитить свою любимую...