Мирослава принялась рассказывать всё по порядку, желая увидеть в нём поддержку. Рассказала всё — от похода в поместье Павла Левандовского до предложения его отца. О том, как теперь готовится к отъезду в столицу, как намерена купить дом — ведь тех ассигнаций, что обещаны ей графом, хватит не только на жизнь, но и на начало нового пути. А потом — дальше. Гораздо дальше.
Александр слушал — и удивлению его не было предела.
— Я помогу вам вернуть Юлию, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Ежели вы не откажете мне в помощи. Помогите выгодно распорядиться деньгами. Приумножьте их. А я — верну вам жену.
Он покачал головой.
— У тебя, однако, деловая хватка, — прочеканил он.
— Мне не на кого рассчитывать, — отозвалась она. — К тому же я пойду дальше. У меня — грандиозные планы.
— Поразительно, — сказал он и даже похлопал в ладоши, как на представлении. — Только боюсь, Юлия не станет тебя слушать.
— Это мои заботы, князь, — заверила она. — Я обещаю: ваша супруга вновь появится здесь. И вы заживёте, как прежде. Верьте мне.
Он сомневался, но в ней было нечто, что не давало ему отказать. Не дерзость, а жажда жизни, такая сильная, что она заражала. Он вздохнул и кивнул.
— Я согласен, — произнёс он. — Можешь рассчитывать на меня всецело.
— Я знала, что вы не откажете, — сказала она, подходя ближе.
Их глаза встретились. Её — горящие, как факелы. Его — потухшие, но вдруг вспыхнувшие. Она потянулась к нему губами, медленно, но смело, как будто проверяя — готов ли он.
Он не устоял. Схватил её с силой, а она едва устояла на ногах и прижалась сильнее. Обвивая гибким руками его шею, опускаясь в широкой спине, с наслаждением отвечая на его горячий поцелуй.
Их руки переплелись, шпильки посыпались из её волос, его пальцы скользнули под густые пряди, притянули её ближе — к себе, к телу, что горело от желания.
Они оказались во флигеле, где темнота перемешалась со страстью. Неотрываясь друг от друга, они некоторое время наслаждались поцелуем у стены, под тусклой лампой.
Последняя дверь — скрипнула, едва он надавил на ручку. Он подхватил её на руки — и она залилась смехом, лёгким, озорным, который отразился эхом в коридоре.
Внутри было мрачно и прохладно, только они этого не чувствовали. Александр повернул задвижку, чтобы не одна живая душа не потревожила их этой ночью. В непроглядной тьме он вновь овладел её губами — не нежно, а жадно, как человек, впервые за долгое время почувствовавший себя живым.
Платье её упало у подножия кровати — тихо, точно сброшенная маска. Мирослава быстро, без промедления освободила его от рубашки, комом кинув её в сторону, а сама припала губами к его шее, - в то время как он, с жаром ласкал ее податливое тело.
Они оказались на кровати не отрываясь друг от друга, и он быстро накрыл её собой, точно защищая от всех бед на свете.
Часть 3. В одну реку Глава 50
Новгородская губерния, Белозерск, февраль 1854
В один из тех февральских дней, когда зима, уже уставшая от собственной суровости, начинает дышать мягче, когда снег подтаивает под солнцем, но ночью вновь затвердевает под морозцем, как страж, охраняющий память о холодах, — из Спасо-Преображенского собора вышли две женщины.
Одна — пожилая, в меховой шубе, с высокой шапкой, увенчанной лисьим хвостом, ступала медленно, с достоинством, пряча руки в бархатную муфту. Другая — молодая, в салопе, подбитом пушистым мехом курицы, в капоре, скрывающем часть лица, — шла рядом, легко, как будто впервые за долгое время чувствовала себя свободной.
Они отстояли службу. Слышали звон колоколов, что разносился над Белозерском, как голос небес, призывающий к покаянию и надежде. Потом прошли по арочному мосту — и остановились.
Перед ними раскрылся вид, от которого захватывало дух: внизу — белоснежные крыши домиков, утопающих в снегу, как в молоке; дальше — земляной вал, древний, точно память, обрамляющий город; а за ним — обрыв, и за обрывом — бескрайнее Белое озеро, скрытое под ледяным покровом, сливавшимся с небом в единую белизну, где уже нельзя было различить, где кончается небо и начинается земля.
Глаза их остановились на церкви Всемилостивого Спаса — её купола сияли в лучах зимнего солнца, как золотые слёзы. И в тот миг, когда колокола вновь заговорили — звонко, протяжно, — Лиза и её бабушка перекрестились, не спеша, с той тихой верой, которая рождается не в страхе, а в благодарности.
Через несколько минут они обошли вал, возвращаясь к мосту, где у проезжей улицы их ждал экипаж — простой, но крепкий, как и всё, что теперь окружало их.