«Завтра, — мысленно повторила она, прижимая письмо к груди. — Завтра всё изменится».
Утром Лиза собралась и, не сказав Глафире Фёдоровне ни слова, направилась вниз, где попросила слугу подготовить коляску для её поездки. Она старалась двигаться бесшумно, но сердце билось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому.
На её несчастье, ей встретился Ушаков: он как раз уже проснулся и направлялся в кухню, потягиваясь и напевая какой‑то весёлый мотив.
— Куда это ты в этакую рань? — смиряя её хитрым взглядом, произнёс он, остановившись. — Уж не замышляешь ли чего?
— И вы думаете, я вам расскажу? — бросила она, не останавливаясь, и поспешила на улицу, чувствуя на спине его пристальный взгляд.
Утро выдалось пасмурным: небо заволокли тяжёлые серые облака, в воздухе витала влага, предвещающая дождь. Кутаясь в накидку, Лиза терпеливо ждала у крыльца. Ветер шевелил пряди волос, выбившиеся из причёски, а пальцы невольно сжимались от волнения.
Когда коляска была готова, девушка уселась на сиденье и в очередной раз прочитала из письма о месте их встречи — парк, что находился рядом с Белозерском. Это место она неплохо знала: бывала там несколько раз с бабушкой — гуляли, кормили уток у пруда, собирали осенние листья. Воспоминания о тех спокойных днях придавали ей уверенности. Да, это упрощало задачу: она не заблудится, не растеряется.
Чем ближе она подъезжала к тому месту, тем сильнее у неё холодели руки и билось сердце. Мысли роились в голове, обгоняя друг друга:
«Какой он? Как выглядит? Чего хочет? Быть может, он писал не от чистоты души, а ради забавы? Вдруг их встреча способна разбить её сердце?»
Она отгоняла лихие, страшные мысли, старалась сосредоточиться на светлых строках его писем — тех самых, что согревали её в самые тяжёлые дни. «Он не мог лгать так искренне», — убеждала она себя. Лиза хотела верить в серьёзность его намерений — а иначе и быть не могло. В конце концов, разве стал бы человек столько писать, если бы это была шутка?
Коляска остановилась у кованых ворот парка. Кучер помог сойти, а Лиза будто одеревенела: ноги точно не слушались, дыхание сбилось, а в горле пересохло. Она на мгновение закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох, пытаясь унять дрожь.
«Ты сможешь, — мысленно сказала она себе. — Ты должна».
Лиза поправила накидку, расправила плечи и шагнула вперёд, вглубь парка, туда, где среди деревьев виднелась знакомая аллея. В кармане платья лежало письмо — последнее, в котором он обещал ждать её у старой беседки, под раскидистым клёном.
Она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку: шороху листьев под ногами, крику птицы вдалеке, стуку собственного сердца. Аллея вела её всё дальше, и вот уже показалась беседка — деревянная, потемневшая от времени, но всё такая же уютная.
Она несмело шла вглубь парка, а вокруг пели птицы, каркала ворона, и солнце пробивалось лучами сквозь пелену облаков. Лиза держала руку в кармане простенького шерстяного платья, которое было единственным приличным для выхода. Там лежало последнее от него письмо — и, касаясь пальцами шершавой бумаги, она чувствовала жар, разливающийся по телу. Поправив шляпку цвета слоновой кости, девушка вздохнула и огляделась: вокруг не было никого, кроме нескольких прохожих, промелькнувших рядом. Стало быть, стоит подождать.
Увидев беседку, она направилась туда и, стоя под крышей, смотрела на проходящих вдалеке. Она глубоко дышала, пытаясь унять волнение, и то и дело поправляла митенки и накидку на плечах. Время словно застыло в немом молчании — только шелест листьев да далёкие голоса нарушали тишину.
— Елизавета Петровна, — услышала она позади себя.
Голос буквально заворожил её: он был бархатистым, обволакивающим и таким приятным на слух — строгим и в то же время нежным. Поначалу Лизе казалось, что это самый лучший голос, который она когда‑либо слышала. Но затем её точно ударили по голове — голос вдруг потерял своё очарование и разбился на тысячи осколков.
Она осознала, что слышала этот голос не один раз. Прошло не более пяти секунд, а в голове уже возникли образы, сравнения и предположения. Воспоминания нахлынули волной: вот он говорит с бабушкой на балу, вот смеётся в гостиной, вот холодно отвечает ей самой…
Лиза резко повернулась — и её точно пронзило молнией. Перед ней стоял Поль Левандовский и пронзительно смотрел тёмными глазами. Его лицо было серьёзным, но в глубине взгляда читалось что‑то ещё — тревога, ожидание, может быть, даже раскаяние.