— Вот крест! — тот наскоро перекрестился.
Павел отдал Ефима в распоряжение конюха, а сам направился к ожидающему Ушакову. Он всё думал над словами паренька и не мог понять связи князя и Устиньи. А ещё Лиза, по всему прочему, как‑то причастна к этому. Павел решил ничего не говорить Ушакову, а по возможности проследить за ним, зная, что тот не блещет репутацией и низкие поступки не ударят по его совести.
— Чем обязан, Николай Иванович? — начал Поль, с осторожностью смотря на князя.
— О Елизавете справиться хочу! Надобно искать, и вы, как верный муж, обязаны подключиться к этому, — хитро прищурив тёмные глаза, произнёс тот, сделав акцент на словах «верный муж».
— Не хотите ли вы сказать, что я должен, точно гончий пёс, бродить по округе? — округлив глаза, спросил Павел.
— Именно это и хочу сказать! — ухмыльнулся князь. — Или вы можете только по служанкам бегать?
— Послушайте, вы переходите все границы, — выставив палец вверх, прочеканил граф.
— Полно изображать из себя верного супруга! О вас уже судачат где ни попадя, — отмахнулся тот. — Это вы виноваты в исчезновении нашей Лизы! Из‑за вас она бежала, так как не выдержала измены!
— Вы не в своём уме! Я не позволю бросаться подобными обвинениями в собственном доме! — парировал Поль. — Я прошу покинуть мой дом и не заявляться сюда без приглашения!
— Вот и славно! И будьте уверены — я при удобном случае обвиню вас в присутствии исправника, и тогда посмотрим, кто из нас прав, — сказав это, князь хлопнул дверью.
Павел, в попытке успокоиться, тяжело дышал. Он не переносил князя, как и всё семейство Ушаковых, но понимал, что надобно потерпеть. «Даст Бог, совсем немного», — ибо терпение его уже было на пределе.
***************
Лишь только князь Ушаков подъезжал к поместью, как ему навстречу вышел Фёдор, его верный слуга, и отозвал в сторону для важного разговора.
— Дело, князь, важное, — сказал тот.
— Дал бы хоть передохнуть, — недовольно отмахнулся тот.
— Дал бы, Николай Иванович, да вот потом меня ещё благодарить станете, — заявил слуга.
— Говори, Федя, скорее, — поторопил его князь.
Сказав, что нашли девицу, похожую на сбежавшую графиню Левандовскую, тот указал, где и как это случилось. Князь, сжимая кулаки, уже представил, как задаст той трёпку, дабы не повадно было вести себя так. Вместе со слугой они уселись в экипаж и тронулись в путь. В нетерпении Ушаков поторапливал кучера, опасаясь, что та сбежит, так и не попав в его руки.
Они свернули в деревню, а затем остановились у реки. Когда сошли на землю, Фёдор показал то место.
— Здесь, ваше сиятельство, её и видели, — отчитался тот.
— Но здесь никого нет, — злобно отрезал князь.
— Так утром она ходила здесь, — настаивал слуга.
— Эх, задать бы тебе трёпку! Привёз меня сюда на ночь глядя, чтобы сказать это? — негодовал Ушаков.
— Каюсь, ваше сиятельство, но была девица, видел я её, — настаивал Фёдор.
Не желая ехать по темноте, они решили остановиться на ближайшей почтовой станции. Ушаков верил слуге, а назавтра решил сам лично посмотреть и пройтись по той деревне. Как только расцвело, он, не дожидаясь Фёдора, отправился к реке, что была в трёх с половиной верстах.
Уже на месте князь огляделся и пошёл берегом по направлению к деревне. Он шёл, насвистывая, пока не заметил девушку с корзиной в руках. Та шагала навстречу и не сразу заметила Ушакова. Он остановился и дождался, пока та подойдёт так близко, что он сразу всё понял. В ней он признал настоящую Лизу, хотя та изрядно похудела и выглядела точно крестьянка — в старой потрёпанной одежде, с платком на голове. Но он бы не перепутал её ни с кем - это была она и никак иначе. "Жива, здорова, негодница, - прохрипел себе под нос Ушаков."
Князь с ненавистью наблюдал, как девушка любуется то водой, где плавают поблизости утки, то небом, где пролетает стая резвых птиц. Он всё понял: его план не удался, Лиза чудом выжила и сейчас стала угрозой для него. Одного он не понял: почему она здесь, отчего ещё не рассказала исправнику и не вернулась домой, к чему этот бессмысленный маскарад.
В свою очередь девушка заметила князя и окаменела, сама не зная отчего. Они встретились глазами, а по ногам и рукам прошёлся странный и в то же время страшный холодок — ей казалось, будто ей сдавили шею. В голове сначала застучало, потом нарастающая боль стала почти невыносимой, нестерпимой — точно на неё обрушили дубину, и дышать становилось сложнее. Сквозь вспышки в сознании она видела, а точнее, вспоминала, как когда‑то видела такие же лютые, полные ненависти глаза, это лицо, выражающее презрение, и, наконец, его желание покончить с ней. Перед глазами мелькала сцена в избе, попытка сбежать и, наконец, борьба с тем, кто сейчас упорно смотрит на неё. «Марфа», — отчего‑то промелькнуло в голове.