— Ничего, — отозвалась женщина спокойно. — Это не первый раз. Многие ко мне похаживают.
Не говоря больше ни слова, она сбросила плащ, достала из-за пазухи охапку сухих трав и положила их на стол. Затем подошла к Лизе, прикоснулась к её лбу, провела ладонью по щеке.
— Жар, — вздохнула она. — Сильный жар. И тело горит, а щёки — как лёд.
Она взглянула на Павла — взгляд был проницательный, без страха, но с настороженностью.
— Вы знаете, что с ней? — спросил он.
— Похоже на истощение, — тихо ответила женщина. — И на испуг. Долго ли её держали без света, без еды?
Павел сжал губы, он не знал, но в глазах его мелькнуло понимание — и ярость.
— Не знаю, — наконец произнёс он. — Но, видимо, слишком долго.
Женщина кивнула, будто ожидала такого ответа. Она подошла к углу, где стоял деревянный сундук, открыла его и достала глиняный кувшин, завернутый в ткань.
— Это отвар из зверобоя, девясила и мать-и-мачехи, — сказала она, наливая тёмную жидкость в глиняную чашку. — Поможет сбить жар и унять кашель. А ещё нужно тепло, тишина и еда. Но не сразу. Сначала — поить мелкими глотками.
Она подошла к Лизе, осторожно приподняла её голову и поднесла чашку к губам.
— Пей, девочка, — прошептала. — Это горько, но поможет.
Лиза слабо приоткрыла губы. Первый глоток дался с трудом, второй — чуть легче. По её щекам скатились слёзы — не от боли, а от облегчения - кто-то заботится о ней.
Павел стоял в стороне, сжав кулаки. Он чувствовал беспомощность — он, граф, человек власти и влияния, не мог ничего поделать перед простой лихорадкой, а эта женщина, чьё имя он даже не знал, действовала спокойно, точно знала, что делает.
— Вы знахарка? — спросил он.
— Люди так говорят, — уклончиво ответила та. — Я просто помню, чему учила меня мать, а её — бабка. И земля щедра к тем, кто слушает её.
Она поставила чашку на стол, достала из сундука пучок сухих трав, слегка растёрла их в ладонях и бросила в печь. Воздух наполнился горьковатым, целебным ароматом.
— А вы кто ей? — вдруг спросила она, глядя прямо на Павла.
— Я… — он замялся. — Я нашёл её. Спас.
— Не просто спасли, — покачала головой женщина. — Вы её искали. Или нет — она вас.
Павел нахмурился.
— Что вы имеете в виду?
— Лица у людей, как зеркала, — тихо сказала знахарка. — А у неё — лицо из прошлого. Я видела таких. Они приходят не просто так. Иногда — чтобы вернуть то, что утеряно. Иногда — чтобы расплатиться.
Она подошла к окну, прикрыла ставни, заглянула в угол, где висел старинный образ в чёрной раме.
— У неё сильный дух, — добавила. — Но тело слабо. И тень за ней — не одна.
Павел почувствовал, как по спине пробежал холод. Он хотел спросить — какую тень? Но в этот момент Лиза застонала, повернулась к стене и прошептала:
— Мама… Простите меня…
Граф подошёл к ней, опустился на колени.
— Я здесь, — сказал он, хотя не знал, зачем. — Ты в безопасности.
Дождь за стенами не утихал. Гром гремел, но в избе стало тише. Только потрескивание дров в печи, дыхание спящей девушки и тихий шёпот знахарки, что что-то бормотала над травами — как молитву, как заклинание.
Глава 30
В Ушаковку прибыл Матвей и уже в вестибюле столкнулся с грустной Глафирой Фёдоровной. Она знала: теперь, когда Аким исчез, его место занял правая рука князя, и, вероятно, тот в курсе всех его тёмных дел.
— Ну, — протянула она. — Узнал что-нибудь о Лизавете?
— Нет, ваше сиятельство, — отрицательно качнул он головой. — Ничегошеньки.
Она проводила его взглядом, полным недоверия, и направилась наверх. Подходя к спальне Катерины, старая княгиня услышала её пение.
— Дочь пропала, а ты — навеселе, — недовольно бросила она, замечая, как та примеряет украшение.
— А что прикажете? В трауре сидеть? Кажется, это не первый побег Лиззи — стало быть, ей это по душе, — возразила та и встала. — Сегодня у Шуруповых приём, и я в числе приглашённых. Вместе с Николаем.
— Удивляюсь я тебе, Катя, — вздохнула Глафира Фёдоровна. — Ты будто из камня. Что ж, о девочке и знать забыла?
— Лиза вернётся. Это всё капризы…
— Не о ней я, — пристально посмотрела на неё княгиня. — А о другой. Двоих ты на свет произвела, а о том и голова не болит, и совесть не мучит.
— Не сметь — резко отрезала Катерина, выставив палец вверх. — У меня одна дочь. И больше никогда не произносите подобного.
— Ах, дочь моя, — с болью в голосе произнесла Глафира Фёдоровна, — от свершённого не уйти, не спрятаться. Я же ночи не сплю, всё думаю…
— Вот и думайте, а меня оставьте в покое, — отрезала та.
— Я поеду в тот дом. Узнаю, как она, — сказала княгиня, глядя в одну точку, — и это вызвало испуг у Катерины.