— Александр… что происходит? — прошептала Юлия, смахивая слёзы.
— Видите ли, Юлия Алексеевна, — вмешался исправник, — похоже, вы не так хорошо знаете своего супруга.
— Прошу вас не вмешиваться в дела моей семьи, — отрезал князь, вставая.
— А вы не грубите, князь, — холодно произнёс тот. — Вы немедленно поедете со мной в участок. Там мы серьёзно поговорим.
— Что же это выходит, Пётр Лукич? — Александр сжал кулаки. — Вы считаете меня преступником? Вы же знаете нашу семью!
— На вас заявила графиня Левандовская, — твёрдо ответил тот. — Нам придётся разобраться.
Вздохнув, Александр бросил взгляд на побледневшую Юлию. Он понимал: опровергнуть эту ложь может только сама графиня.
— Прошу вас дать мне возможность поговорить с ней, — попросил он.
— Ни в коем случае, — отрезал исправник. — Она до смерти запугана. Вряд ли захочет вас видеть. Да и вам запрещено приближаться к ней ближе чем на версту.
Александр кивнул — согласился.
Под причитания и слёзы Юлии он направился к экипажу, ждавшему у парадного крыльца.
— Я докажу свою правоту, — сказал он, оглянувшись. — И во всём разберусь.
**************
С самого утра Павел направился к Фросе. Ему не терпелось узнать, как она себя чувствует. Он не переставал думать о ней.
Едва показалась знакомая изба на краю деревни, у самого леса, сердце его заколотилось.
Опасаясь самого худшего, он остановился у двери, набираясь сил и храбрости. У него их было в избытке — но не в таких обстоятельствах. Сейчас он чувствовал себя не князем, а робким мальчишкой.
— Вот и гости, — протянула травница, едва заметив его.
— Как она? — бросил он взгляд на лежащую девушку.
— Бредила всю ночь, — вздохнула Любава. — Звала какого-то Григория, потом Марфу… а под конец молила о пощаде. Напоила отваром — стало легче.
— Спасибо вам за всё, — сказал Павел, не отводя глаз от Фроси. — А как вас зовут?
— Любавой, ваше сиятельство, — кивнула она.
Граф попросил остаться с девушкой наедине.
Долго всматривался в сомкнутые веки, в бледное лицо, будто пытался прочесть в нём тайну её страданий. Потом сел на лавку у изголовья, сложил руки на коленях и стал ждать — тихо, терпеливо, как будто время больше не имело значения.
Через несколько часов Фрося пошевелилась, пальцы слабо сжались в кулак.
Глаза медленно приоткрылись — затуманенные, испуганные, будто видели не комнату, а кошмар, ещё не отпустивший душу.
Павел тут же оказался рядом. Он не знал, как себя вести — не было в его жизни таких минут. Ни родства, ни страсти, ни договора… только тревога, забота и странное, незнакомое чувство: будто он обязан ей чем-то большим, чем просто спасением.
Она выглядела истощённой.
Голубые глаза, когда-то, наверное, яркие, теперь смотрели в пустоту — без надежды, без узнавания. Светло-русые пряди прилипли ко лбу, покрытому испариной.
— Вы… вы меня спасли? — прошептала она, едва шевеля губами.
— Ты помнишь меня? — спросил он, пристально наблюдая за её еле уловимыми движениями.
Девушка кивнула, но не посмотрела на него — просто уставилась в потолок. Тело ломило, голова пульсировала, а сама она чувствовала себя чужой — даже себе.
— Любава сказала, что ты бредила всю ночь, — произнёс он осторожно. — Звала кого-то. Григория... Марфу
— А вы… из-за меня здесь? — прошептала Лиза, даже не зная, как зовут её спасителя.
- Хотел узнать как ты, да и теперича я чувствую ответственность за твоё состояние, - сказал Павел и подошел ближе, наблюдая как она тяжело вздохнула.
- Спасибо! Мне уже лучше, - выдавила Лиза.
- Когда ты поправишься, то мы обязательно поговорим, - произнес он заложив руки за спиной. – Мы должны кое-что выяснить и прояснить.
Вскоре в избу вошла Любава и бросила охапку дров у печи. Треск поленьев, тепло, запах сухого папоротника — всё это на мгновение вернуло Лизу в ощущение безопасности.
Павел не хотел задерживаться — да и не было в том нужды. Он ещё раз поблагодарил травницу, пожелал девушке скорейшего выздоровления и вышел.
Дверь закрылась, за окном — тишина, только ветер шелестел листвой у самой стены.
— Шибко беспокоится, — сказала Любава, кивнув на дверь, едва граф скрылся из виду.
— Видимо, да, — отозвалась Лиза, всё ещё удивляясь его доброте.
И не просто доброте: его взгляд, его голос. Он не смотрел на неё как на ничтожество, не как на грязь под ногами, он смотрел — как на человека.