— Вам лучше уйти, — пролепетала она, и голос её дрожал, точно пламя свечи в сквозняке. Сердце её билось не в груди — оно билось во всём теле: в висках, в пальцах, в шее, сжатой страхом, в горле, где словно застрял крик, так и не вырвавшийся наружу.
— В чём дело? — развёл он руками, не понимая, откуда взялась эта внезапная отчуждённость. — Мы не договорили.
— Я не хочу вас видеть… никогда, — выговорила она тяжело, с каждым словом будто выталкивая из себя что-то тяжёлое, непереносимое. И в голосе её прозвучала такая решимость, такая холодная, почти ледяная твёрдость, что граф замер — не от гнева, а от изумления. Он не ожидал этого. Ни от неё. Ни сейчас.
— Не понимаю… — начал он, но не успел договорить.
В тот же миг лицо её побледнело, будто полотно, глаза закатились, а тело, будто лишившись сил, рванулось к стене — она судорожно ухватилась за неё, пальцы впились в дерево, точно пытаясь удержаться на краю пропасти, в которую её влекло не тело, а душа, разрываемая воспоминаниями.
Павел шагнул вперёд — быстро, почти инстинктивно — и оказался рядом, успев подхватить её, прежде чем она рухнула на пол. Его руки коснулись её плеч, и в этот миг она вздрогнула, будто от удара кнутом. В ней вспыхнул ужас — не перед ним, а перед прикосновением, перед близостью.
Она задрожала, пытаясь оттолкнуть его, вырваться, найти безопасное расстояние — не в пространстве, а в памяти. Он же, не отпуская, держал осторожно, но крепко, пытаясь понять, что с ней: больна ли она? Испугана? Или в ней всплыло что-то из прошлого — что-то такое, что он пока не в силах постичь?
— Извини Фрося… — прошептал он.
Она не ответила. Только собрала последние силы, оттолкнулась от стены и, шатаясь, попыталась проскользнуть мимо него к двери — к выходу, к свободе, к той жизни, где не будет ни имён, ни прошлого, ни боли.
И тогда Павел, сам не зная зачем, сам не понимая, что толкает его к этому — отчаяние, инстинкт, или что-то более глубокое, — сделал к ней шаг и их губы встретились.
Она замерла от неожиданности, не понимая толком, что происходит. Поцелуй был не нежным, не робким — он был сильным, почти властным, как приказ, как попытка достучаться до неё не словами, не логикой, а чувством, которое невозможно выразить иначе.
Но именно он, этот поцелуй, словно пробудил что-то глубокое, застывшее под слоями страха, боли и забвения — не страсть, не желание, а нечто более древнее и чистое: воспоминание о том, что она — женщина, а не тень, не предмет спора, не пленница прошлого, что её губы способны не только шептать молитвы в страхе, но и отвечать на прикосновение, что её сердце, пусть и с перебоями, всё ещё бьётся не от ужаса, а от чего-то, что давно было похоронено под гулом упрёков, насмешек, решений, принятых без её согласия. Что-то, что давно молчало — с тех пор, как её впервые назвали «невестой», с тех пор, как впервые сказали: «Ты должна».
И вдруг — она не отстранилась.
Губы её, сначала напряжённые, как тетива перед выстрелом, готовые к боли, к сопротивлению, к отталкиванию, — впервые за долгое время не дрогнули в страхе, а подались навстречу
Дыхание её, сначала рваное, точно ветер в разломе скалы, медленно выровнялось, стало глубже, спокойнее, будто впервые за много ночей она вдохнула воздух, не пропитанный страхом.
Тело перестало дрожать — не потому, что страх исчез, а потому, что в этот миг он отступил, оттеснённый чем-то иным: ощущением, что она — не одна.
Часть 2. К родному берегу Глава 34
Весна пришла рано — талые воды уже разлились, подтопив низины паводком. Весело щебетали птицы, а ясное голубое небо, словно безбрежное море, радовало глаз. Теплынь пробиралась в самую душу, обещая новые начинания.
В этот день Лиза, называвшая себя Фросей, шла по тропе с корзиной в руках. Путь её лежал к избе Любавы — там она провела всю зиму. Окрепшая, похорошевшая, она чувствовала себя сильной, счастливой и, главное, свободной. Свободной, точно ветер — о чём мечтала всегда.
Радовало, что Левандовский не тревожил её, что она больше не жила в Ушаковке. Не тянуло и под крыло матери, которая никогда не видела её такой, какой она стала. В доме с ней никто не считался, была только Марфа — добрая няня, но теперь, зная, что та погибла от рук князя, Лиза жаждала мести. Каждый день она молилась, чтобы Ушаков больше не появлялся на её пути, поэтому она избегала главных дорог, ходила только тропами — чтобы никто не заметил.
Через несколько дней Лиза сбежала с пригорка и побежала к избе. В руках она держала букет первоцветов, собранных у леса : но, приблизившись, замерла — у дерева стояла привязанная лошадь. Сердце сжалось. Кто мог быть здесь?
Не успела она как следует испугаться, как появился граф Левандовский. Он улыбнулся, Лиза нахмурилась, сверкнув голубыми глазами. Он исчез на несколько месяцев — и вот снова всё начинается сначала.
— Здравствуй, Фрося, — приветливо произнёс он, окидывая её долгим взглядом.
Она похорошела, в ней проступала осанка — прямая спина, спокойствие в движениях, — но при этом осталась крестьянская простота: открытый лоб, незамутнённый взгляд, руки, привыкшие к труду. Это поражало и трогало.