— Значит так, — прошипел он, наклоняясь к ней, так, что она почувствовала запах табака, — ты ничего не видела. И никому не скажешь. Ни слова. Всё это — твои домыслы. Ты влюблена в барина, тебе мерещится. А если услышу, что болтала — исчезнешь. Поняла?
Она кивнула, сжавшись от страха, потому что знала: он не шутит.
Успокоенный своей властью, князь откинулся на сиденье, закрыл глаза и приказал вознице:
- Домой!
Он ехал с лёгкой душой, потому что убедил себя: ничего нет. Всё — вымысел, но глубоко внутри, уже шевелилась мысль: А вдруг? Нужно еще раз проверить!
Проехав едва ли половину пути, он вдруг приказал остановиться, и, когда коляска замерла посреди пустынной дороги, резко повернулся к Татьяне и велел:
— Выходи.
— Как же я доберусь? — вскрикнула она, хлопая тёмными глазами. — Ведь уже вечер… темно…
— Твоё дело, — отрезал он. — Пошла вон. Иначе выволоку силой, дрянная девка.
И она вышла, ничего другого ей не оставалось. Ступила на холодную землю, дрожа от унижения и страха, и стояла, пока коляска не скрылась за поворотом, а потом медленно опустилась на обочину, обхватив колени руками. Глядя вдаль, где сгущались сумерки, Татьяна прошептала: «Дернуло меня раскрываться перед ним… Дернуло…» — и ругала себя, и ненавидела, и жалела, потому что знала: она не ошиблась. Та девушка существует. Она — как живая копия графини и никто, ничто не переубедит её.
Ночь она просидела у дороги, дрожа от холода, обнимая себя за плечи, моля Бога, чтобы хоть какая-нибудь телега проехала мимо, потому что ей нужно было добраться до имения, иначе её ждёт голод, холод, а может, и волки, потому что лес был близко, и в нём уже слышались странные звуки, а небо, усыпанное звёздами, казалось равнодушным к её страданиям.
С рассветом она, окоченевшая, с запавшими глазами, уселась у подножия старого дуба, где пахло прелой травой и влагой. На пригорке уже проклюнулись первые ростки, а в лужах стояла вода от недавнего таяния снега, и, глядя на серое небо, она уже почти смирилась с мыслью, что погибнет здесь, что никто не придёт, что её тело найдут только весной, когда растает последний снег, и никто не узнает, как она умирала.
Но когда надежда уже рухнула, когда силы покинули её, и она уже не могла встать, — Татьяна услышала скрип колёс. Тихий, далёкий, но настоящий и подняв голову, увидела телегу, медленно движущуюся по дороге. Сердце её забилось. Она подскочила, бросилась к обочине, махая руками, крича, но возница не останавливался. И только когда телега поравнялась с ней, она бросила взгляд — и замерла.
На краю сидела девушка. В простой шали, в выцветшем платье, с теми же чертами лица, с тем же светом в глазах: та самая, копия, которую она видела рядом с графом.
Глава 36
Татьяна хлопала глазами, не зная, как реагировать на происходящее, потому что перед ней сидела не просто девушка, а будто вылитая графиня Левандовская. Только облечённая в простую крестьянскую одежду, с растрёпанным платком на голове, с ногами в грязи, и, что было ещё страшнее — взгляд у неё был мягче, добрее, чем у Мирославы, и улыбка — искренняя, не наигранная, не та, что скользит по губам в гостиной, а та, что светится изнутри, как огонь в печи в зимнюю ночь, и в этом различии было что-то тревожное, будто одна — тень, а другая — душа.
— Тебе помочь? — спросила Фрося, глядя на неё с участливым удивлением, потому что видела: девушка измучена, дрожит, глаза запавшие, как у того, кто всю ночь бродил по лесу.
— Ежели можно, — кивнула Татьяна, и в этом кивке было уже не просто отчаяние, а расчёт
В голове её уже закручивался план: если эта девица знакома с Павлом, значит, она — ключ, и, быть может, стоит не бежать, а остаться, поговорить, узнать, а потом — заманить её в имение, столкнуть с Мирославой лицом к лицу, и тогда всё рухнет, и Павел не сможет притворяться, и князь не сможет отрицать, и мир, построенный на лжи, рассыплется, как карточный дом.
— Садись, довезём, — сказала Фрося, и, помогая ей забраться на телегу, улыбнулась так, что Татьяна на миг почувствовала стыд — стыд за своё намерение использовать эту доброту.
Вскоре они добрались до той самой избы у леса, тихой, в гуще берёз, с дымком из трубы и курами у порога, а не до нового дома. После встречи с графом Любава, сознавшись, рассказала, что он помог им переехать, и купил новую избу, и прислал муку, и сено, и одежду, но Фрося, услышав это, наотрез заявила, что не останется в этом доме и дня, потому что лучше жить в убогой каморке, чем принимать помощь от этого человека.
— Здесь живёшь? — спросила Татьяна, оглядывая хижину с подозрением.
— Здесь да, — кивнула девушка, спрыгнув на землю и разминая ноги, затем она распрощалась с Макаром, их соседом, что привёз их.