— А тебя звать как? — спросила она, делая вид, что просто интересуется.
— Фрося я, — с улыбкой сказала девушка.
— Я Татьяна, — представилась та, и в её голосе прозвучала фальшь, хотя она и не хотела этого.
Они разговаривали, сидя у порога, пока их не прервала Любава, вышедшая из избы, и, остановившись, с интересом рассматривала незнакомку.
— Вижу, гости у нас? — протянула травница, стараясь говорить весело, но в глазах её читалось напряжение.
— Знакомься, это Таня, — сказала Фрося, — мы с Макаром на дороге нашли её, бедняжку, совсем замёрзла.
— Так в избу приглашай, — воодушевлённо воскликнула Любава, — мы хоть бедно живём, но гостям рады всегда, особенно когда они с добрым лицом.
В избе было тепло, пахло мятой и дымом, и они уселись за небольшой стол, распивая травяной отвар из деревянных кружек. Татьяна, потягивая тёплый напиток, всё спрашивала — о жизни, о деревне, о Макаре, о том, как они живу, кем друг другу приходятся, и те отвечали просто, без утайки, потому что не видели в ней опасности. Она слушала, но не слышала, потому что в голове её уже зрел план: заманить Фросю в имение Левандовских, под каким-нибудь предлогом, — и столкнуть с Мирославой, чтобы увидеть, что будет, когда они встретятся, ибо это было бы идеальным вариантом, чтобы разрушить иллюзии.
— Мне бы теперича до дома добраться, — вздохнула она, делая вид, что вспомнила о делах.
— А где дом твой? — спросила Фрося, потому что ей искренне хотелось помочь, ведь Татьяна понравилась ей своей открытостью, простотой.
— Я бы показала, — сказала Татьяна, и в глазах её вспыхнула хитрость, — ты попроси этого, кто с тобой давеча был, Макара, я в долгу не останусь.
— Конечно, Макар с радостью, — улыбнулась ей Фрося,
*********************
Следующим днём в имении графа Левандовского царила та странная, затаённая тишина, что бывает перед праздником, когда каждый готовится к событию, не зная, что оно может стать переломом в жизни, и, хотя солнце светило ярко, а птицы щебетали в саду, в воздухе висело предчувствие — как будто дом дышал глубоко и медленно, ожидая удара. Завтра надлежало ехать в Ушаковку, где в усадьбе намечались именины княгини, и Мирослава готовилась к празднику с особым трепетом. Для неё это был не просто визит, а испытание, проверка на прочность её роли, её маски. Она сама выбрала платье — из тёмно-изумрудного шёлка, с высокой талией и узкими рукавами, — сама подобрала серьги, что когда-то принадлежали матери Поля, и, осмотрев себя в зеркало, убедилась: лицо её — безупречно, взгляд — холоден, осанка — как у королевы, и никто, ни один человек, не посмеет усомниться в ней.
Затем она спустилась вниз, дабы посидеть на террасе, вдохнуть утренний воздух, но этого ей сделать не удалось. На лестнице, будто из ниоткуда, появился Ефим — высокий, светловолосый, с горящими глазами, в которых читалась не любовь, а одержимость, и, остановившись перед ней, произнёс:
— Мирослава, я скучал.
Он сказал это тихо, но с такой силой, что она вздрогнула, потому что слышала не слова, а угрозу, и, хотя давно ждала этого момента, сердце её сжалось.
— Вот всё не разумею, — продолжал он, — как ты и здесь, а была-то из простых? Как ты вдруг стала барыней, когда я сам видел, как ты пряла в хате, когда отец твой торговал солью на базаре?
— Я же просила, — парировала она, поправляя русую прядь, будто приглаживая не волосы, а свою ложь, — не обращаться ко мне подобным образом. Для тебя и для всех, я — Елизавета Петровна. Но это — пока. А вскоре я опять Мирославой стану. Настоящей.
Она знала, что он работал в имении отца Павла. Несколько раз они сталкивались в саду, в конюшне, у ворот, и каждый раз он смотрел на неё так, будто видел сквозь маску, будто знал, и пытался выведать, как такое возможно, что бедная купеческая дочка вдруг оказалась женой графа, как будто судьба сыграла с ней злую шутку, или, может быть, наоборот — наградила.
— Ума не приложу, — вздохнул он, снимая картуз, будто перед королевой, — всё думаю, думаю… как ты здесь очутилась? Кто ты на самом деле?
— А так, Ефим, — вскинув голову, сказала она, и в этом движении было столько гордости, что он отступил на шаг, — ты лучше ко мне не подходи, да не трогай меня, и в выгоде будешь.
— В какой такой? — недоумевающе воскликнул он, и в голосе его прозвучала обида, потому что он верил: между ними было что-то, ещё с детства, когда они бегали по лугам, когда она смеялась, а не командовала.