— В такой — прочеканила Мирослава, и в глазах её вспыхнул огонь, — вскоре мне помощь твоя понадобится, и ты не особо там у графа старайся. Помни: на кону — жизнь в сытости, в достатке, в покое. И мы с тобой этого добьёмся. Но только если ты будешь слушаться меня во всём.
— Помощь, молвишь? — почесал он кудрявую светлую макушку, и в этом жесте было столько растерянности, что она на миг пожалела его.
— Узнаешь, — прошептала она, и голос её стал тихим, как шелест змеи в траве, — пока иди. Иди. И вид делай, что меня не знаешь.
Она бросила на него последний взгляд — холодный, точно лезвие, — и, повернувшись, пошла прочь, не оглядываясь, потому что знала: он будет смотреть ей вслед, будет думать, сомневаться, но в итоге подчинится
Но она не догадывалась, что за створками боковой галереи, в тени колонны, притаилась Татьяна, которая как раз несла чай для графини на подносе, и, услышав этот разговор, замерла. В голове её вдруг всё встало на свои места: Мирослава — самозванка. Никакая она не Лиза Ушакова. Она — купеческая дочь, что вышла замуж за графа, используя чужое имя, чужое прошлое, чужую судьбу. И тогда — кто же та девушка, что живёт у леса? Кто Фрося? Если Мирослава — подмена, то, быть может, та, другая, — настоящая? И тогда всё, что происходит, — не случайность
Её передёрнуло. Руки задрожали. Поднос закачался. Она едва не уронила чашки, но вовремя схватилась за стену, и, когда голоса затихли, медленно выдохнула, потому что в голове уже роились безумные мысли: крикнуть? Выскочить? Объявить всему дому, что эта женщина — лгунья, что она не имеет права здесь жить, что она оскверняет дом? Но потом она закрыла глаза и поняла: нет. Крик — это смерть. А правда — требует свидетельств. Надо идти к Павлу и выложить всё.
Татьяна нашла графа в кабинете, где он стоял у окна, распахнутого настежь. Хотя за стеклом стоял прохладный утренний воздух, он курил трубку, не чувствуя холода. Девушка, едва переступив порог, поёжилась от сквозняка, будто ветер проник не только в комнату, но и в её кости, и, остановившись посреди кабинета, замерла, потому что в глазах Павла, когда он обернулся, не было приветливости — только усталое раздражение.
— Чего тебе? — небрежно бросил он, не повышая голоса, но с такой отстранённостью, что она почувствовала себя не служанкой, а тенью, мелькнувшей в углу.
— Тут такое… — прошептала она, покусывая губы, будто пытаясь сдержать слова, которые рвались наружу, — я слышала её разговор с ним…
Она не успела договорить. В дверь постучали — сухо, настойчиво, по-деловому, и лакей, войдя, сообщил о прибытии Ильи Семёновича. Павел тут же нахмурился, как будто сам воздух стал гуще, и, с шумом выдохнув, будто избавляясь от ненужного бремени, отмахнулся от Татьяны, как от назойливой мухи, и быстро вышел, не сказав ни слова, не взглянув, не заметив, как она съёжилась от этого равнодушия.
************************
Следующим утром хозяева в усадьбе поднялись рано, потому что день был не как все — день, когда маски должны были лечь на лица, а правда — спрятаться под парчой и бриллиантами. В столовой, за столом, накрытым белоснежной скатертью, сидели Мирослава, Павел и Илья Семёнович, который ночевал у них. Они говорили о делах — о поставках хлеба, о новых законах, о ценах на лён — вещах, что казались сухими и далёкими, но в каждом слове, в каждом взгляде, в каждой паузе чувствовалась натянутость, будто они не беседовали, а проверяли друг друга на прочность. Мирослава почти не слушала. Она сидела, опустив глаза в чашку, и крутила в пальцах ложечку, будто взвешивала не сахар, а свои мысли, потому что все они были направлены к предстоящему вечеру, к Ушаковке, к именинам княгини. Она знала, что будет делать, чтобы все маски были сброшены, знала, как всё перевернёт в свою пользу.
После, Мирослава тщательно подготовилась к вечеру — и ушло на это несколько часов, потому что для неё этот вечер был не просто светским визитом, а полем битвы, где каждая черта лица, каждый камень на брошке, каждый изгиб прически должен был кричать: «Я — настоящая. Я — достойна. Я — здесь навсегда».
Она спустилась вниз, где уже ждали граф с сыном, и в их молчаливом взгляде, когда она появилась в дверях, читалось не просто восхищение — оно было почти болезненным, будто они видели не женщину, а видение, вышедшее из старинного портрета. И в самом деле: высокая причёска с мелкими, тщательно выверенными завитками была увенчана тиарой в виде лаврового венка, декорированной рубинами, что мерцали, как застывшие капли крови; шею украшала подвеска из грушевидных огранённых камней, падавших на кожу, точно слёзы. Цветное платье с открытыми плечами, из тяжёлого шелка, переливалось при каждом движении, а брошь, браслеты и несколько колец с самоцветами завершали образ той, кто хочет не просто блистать — а ослепить. Нынче Мирослава хотела показать всем, чего она стоит, и, высоко подняв голову, прошла мимо Павла и его отца, будто царица, вступающая в свой храм.