Слова вырывались бессвязно, как вопль из глубины души, в котором смешались боль, вина и ужас. Она смотрела в пустоту, не видя ничего вокруг, повторяя одно и то же, как молитву, как проклятие. Князь смотрел на неё с тревогой — она выглядела потерянной, сломленной, будто душа её вырвалась из тела и теперь бродила где-то между прошлым и настоящим.
Он не выдержал — обнял её. Крепко, как мог, будто пытаясь удержать от падения в бездну. И она вцепилась в его рубашку, сжала ткань в кулаках, уткнулась лицом в плечо и разрыдалась. Сначала тихо, всхлипывая, потом — в голос, переходя на крик, на стон, на вселенскую боль, которую годами держала в себе.
Александр не отстранялся. Он гладил её по спине, шептал ободряющие слова, хотя сам чувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия. Стоило огромного труда хоть как-то успокоить её — тело постепенно перестало дрожать, дыхание стало ровнее, слёзы — реже.
Вскоре в комнату вошла служанка с пузырьком успокаивающих капель. Александр кивнул, быстро добавил несколько капель в бокал с водой и осторожно напоил Лизу. Она повиновалась, как ребёнок, не задавая вопросов, не сопротивляясь.
Потом он отвёл её в другую часть дома — в тихую, светлую комнату, где пыль лежала на подоконнике, а воздух пах старыми книгами и воспоминаниями. Уложил в кровать, поправил одеяло, сел рядом и, глядя на её бледное, измученное лицо, тихо, снова и снова повторял:
— Я рядом. Никто тебя не тронет. Я помогу. Обещаю.
Она смотрела на него затуманенным взглядом, но уже не дрожала. Сознание возвращалось, медленно, как прилив.
Александр остался сидеть у изголовья. Он не знал, что с ней делать. Она лежала перед ним — хрупкая, опустошённая, будто выжатая до последней капли. И он понял: хорошо, что она не осталась в Ушаковке. Хорошо, что не столкнулась с ними лицом к лицу в таком состоянии. Это могло бы сломать её окончательно.
Он так и не узнал, где она пропадала всё это время. Что пережила. Что видела. И что теперь намерена делать. Но решил — это можно отложить. Позже. Сейчас главное — чтобы она пришла в себя. Чтобы боль утихла. Чтобы душа перестала кричать.
Александр боялся. Боялся князя Ушакова. После всего услышанного он пришёл в ужас, понимая, на что способен тот человек. Он знал — если Ушаков узнает, что Лиза жива, что она вспомнила, что она здесь, — он не остановится. Он придет. Он сделает всё, чтобы убрать её с пути.
Вся эта история была кошмаром. Настоящим, бесчеловечным кошмаром. И больше всего страдала она — Лиза. Та, что была жертвой, свидетелем, заложницей. И теперь — единственной надеждой на правду.
И пока что единственным, что он мог сделать, — это дать ей укрытие. Покой. И знать, что, пока она здесь, под его защитой, он не допустит, чтобы с ней снова случилось зло.
Глава 41
В тот же день к имению графа Левандовского подъехала коляска, из которой с достоинством, но с тревогой в глазах вышла княгиня Глафира Фёдоровна. Она решительно направилась к дому, словно боялась опоздать, и уже на пороге столкнулась с Татьяной, чьи глаза тут же вспыхнули злорадством.
— Графиня, надеюсь, в доме? — спросила Глафира Фёдоровна, не теряя сдержанности.
— О ком из двух вы говорите? — ехидно переспросила служанка, и язык у неё буквально чесался рассказать всё, что произошло.
— Как это — из двух? — строго отрезала княгиня. — Я говорю о графине Елизавете Петровне Левандовской. О моей внучке.
— Ах, вот о ком — фыркнула Татьяна. — Так все уже знают, что та была самозванкой. А настоящая — нынче тоже здесь побывала.
— Что?! — лицо старой княгини мгновенно вытянулось. — Моя Лиза была здесь? Но где она? Где она теперь?
— Покуда мне знать, — отмахнулась Татьяна, — вы сами не можете разобраться, кто есть кто, а уж мне-то знать не положено.
— Какая дерзкая — прошипела Глафира Фёдоровна и, не теряя времени, быстрым шагом двинулась вглубь дома.
От лакея она узнала, что граф в кабинете, и без колебаний направилась туда.
— Что вам здесь надобно? — едва увидев её в дверях, бросил Павел, не скрывая раздражения.
— Где мои внучки? — прогремел её голос, наполненный тревогой и гневом.
Граф скривился, резко встал со стула, отложив бокал с коньяком.
— Как вы смеете, — процедил он, — после всего, что ваше семейство натворило с моей жизнью, врываться в мой дом и требовать ответы?
— Я знаю, кого вы имеете в виду, — спокойно ответила княгиня, — но ко всему этому я отношения не имею. Я лишь хочу узнать о своих девочках. Теперь у меня две внучки — и обе исчезли.
— Отвечу, княгиня, — с шумным выдохом произнёс Павел, подходя ближе. — Ваша первая внучка — как её там? Ах да, Мирослава — обокрала меня и сбежала вместе с Ефимом, работником моего отца. А вторая — Елизавета — побывала в моём доме и также сбежала. Куда — не знаю. Первую, между прочим, уже ищет исправник. И ей не позавидуешь, когда её найдут.