За эти дни Илья Семёнович не раз пытался вернуть её в дом Левандовских, присылая письма, гонцов, даже самого Павла, но каждый раз она отвечала твёрдо и без колебаний: между нею и Полем ничего нет и быть не может.
В тот день она вышла из спальни, облачённая в простое серое платье, с лицом, бледным от внутреннего напряжения, и направилась к покоям бабушки, но встретила её в длинном коридоре, где по стенам горели канделябры, отбрасывая на паркет дрожащие тени, будто сам дом затаил дыхание.
— Надобно поговорить, бабушка, — произнесла она, тихо, но твёрдо.
Глафира Фёдоровна взяла её за руки — холодные, дрожащие — и, всматриваясь в глаза внучки, спросила:
— Что стряслось? Ты выглядишь встревоженной.
— Есть дело, — сказала Лиза, немного успокаиваясь под этим взглядом, — о котором я могу поведать только вам. Ни единой душе больше.
Старая княгиня нахмурилась. Долгие годы жизни, страдания, утраты — всё это научило её читать молчание, как письмена.
— Ушаков причастен к твоему состоянию? — спросила она, глядя прямо, без уловок.
Лиза кивнула.
— Да, — прошептала она. — Но в доме нельзя говорить. Стены здесь слышат.
— Я буду ждать тебя у церкви в Вихрово, — сказала Глафира Фёдоровна, понижая голос. — Там, где ручей уходит в лес. Отсюда не более версты. Ты найдёшь меня у старого креста.
— Вы правы, — отозвалась Лиза. — Не будем давать повода к подозрениям. Лучше вы поезжайте, а я последую за вами, чтобы не вызвать внимания.
Она поцеловала морщинистую руку бабушки — ту, что когда-то качала её в колыбели — и улыбнулась, как улыбаются перед долгой разлукой.
Они разошлись по своим делам, не зная, что за Лизой уже давно следит служанка по имени Глаша — подкупленная, преданная, с глазами, острыми, будто булавки. Через несколько минут она стояла перед князем Ушаковым, в его тёмном кабинете, где пыль лежала на книгах, а воздух был густ от запаха табака.
— Все так и было — отчиталась она. — Княжна сказала, что хочет поведать княгине нечто важное. И назначила встречу у церкви.
Князь застыл. Потом медленно сжал кулаки, и по паркету застучали его шаги — тяжёлые и твёрдые.
— Вот оно что, — прошептал он. — Значит, она что-то задумала.
— Да, ваше сиятельство, — подтвердила Глаша. — Говорила тихо, но глаза горели.
Он остановился, открыл секретер, достал два целковых и бросил их ей в руки.
— Вот, ты заслужила, — сказал он. — А теперь иди. И глаз не спускай с княжны. Ничего не упусти. Ни слова, ни взгляда.
Девица с довольной улыбкой спрятала монеты в карман передника и исчезла, как тень. А князь остался один — с беспокойством, что росло в нём с каждой секундой. Он знал: если Лиза заговорит, если старая княгиня узнает правду — она не станет ждать. В тот же вечер она пойдёт к исправнику, к губернатору — к кому угодно. Он не мог рисковать. Не мог допустить, чтобы прошлое встало перед ним во весь рост. Оставался один путь — устранить угрозу. Он должен был обезоружить Лизу, стать на шаг впереди неё, - всё ради собственной безопасности. И уже в голове его, будто паук плетёт сеть, начали складываться планы.
Прошло не более десяти минут — и его осенила одна блестящая, безудержная мысль. Он поспешил найти племянницу.
Лизу он застал в спальне, у туалетного столика. Она уже была готова к поездке: плащ на плечах, сумка в руке, глаза — полны решимости. Глафира Фёдоровна, как он узнал от слуги, уже выехала.
— Куда это моя племянница собралась? — спросил он, входя с поднятой бровью, с той притворной заботой, что так умело маскирует злобу.
— В церковь, — отозвалась она, не поворачиваясь, наблюдая за ним в зеркало.
— Похвально, — протянул он. — Но для начала удели немного времени своему дяде. У меня к тебе разговор.
— Я вас слушаю, — сказала она спокойно.
— Нет, нет, — покачал он головой, палец его пошёл из стороны в сторону. — Не здесь. Спускайся вниз. На террасу. Там поговорим.
Она не почувствовала страха. Она была дома. Вокруг — слуги, родные, стены, что её знали с детства. Что он мог ей сделать при свете дня?
Она спустилась. Вышла на террасу. А он стоял там, как хищник у входа в логово — неподвижный, сжатый, с глазами, полными хитрости.
Здесь, однако, он говорить отказался. Вместо этого он жестом велел ей следовать за собой. Она пошла — сначала по аллее, мимо конюшни, а потом свернули к старым, давно заброшенным строениям, где рос пыльный кустарник, а стены были покрыты мхом. Место это Лизе всегда внушало отвращение — здесь, говорили, творятся нехорошие дела.