— Дальше я не пойду, — сказала она, останавливаясь.
— Пойдёшь, — произнёс он повелительно.
Он схватил её за руку — не грубо, но крепко, как сжимают добычу. И повлёк за собой. Она сопротивлялась, но он был сильнее. У ближайшего строения он остановился, перегородил ей путь, встал так, что солнце осталось за его спиной, а она оказалась в тени.
И в этот миг Лиза поняла: он знает. Знает, что она собиралась говорить. И пришёл не для разговора — а для угрозы.
— Отпустите меня — выкрикнула она. — Вы не имеете права!
Но он только улыбнулся, а она задрожала изнутри, зная на что тот способен.
— Думаешь, ты умнее меня? — бросил он, глядя в её большие, широко раскрытые глаза.
— Что всё это значит? — дрогнувшим голосом произнесла она, невольно озираясь по сторонам. Но вокруг — только пустынные стены, кустарник, да глухая тишина заброшенных строений.
— Не строй из себя дурочку — резко прикрикнул он, взмахнув руками, будто отгоняя назойливую муху. — Я знаю о твоих планах. Хочешь рассказать всё этой старой ведьме? Ан нет — у тебя ничего не выйдет!
— Именно — вдруг выпалила она. — Я расскажу всем. Всему свету. Какое вы чудовище. В первую очередь узнает маменька — и наконец-то освободится от вашего влияния, от этой лжи, что отравляет наш дом!
Она рванулась в сторону — не к дороге, не к воротам, а просто прочь, по бездорожью, по колючему кустарнику, будто надеясь, что земля поглотит её, унесёт подальше от этой тени, что растёт за спиной.
Но Ушаков не собирался отпускать её. В несколько шагов он настиг её — с силой, с лёгкостью, будто ловил испуганную птицу. Её приглушённый крик замер в его грубой ладони, зажавшей рот, как пробка — и он поволок её к ближайшему строению, не обращая внимания на её судорожные попытки вырваться, на удары ногами, на мольбы, что рвались из-под ладони.
Дверь скрипнула, будто застонала. Он распахнул её — и в один миг бросил Лизу на земляной пол, точно мешок. Она ударилась плечом и коленом, издала глухой стон, но, собрав последние силы, попыталась подняться. Всё болело- рука, нога, голова, а когда она поднялась — услышала, как дверь с грохотом хлопнула, а за ней — щёлкнул засов.
Она была заперта. В темноте, в могильном холоде, в тишине, от которой стало страшно не на шутку.
Подползя к узкой щели под дверью, где полоска света, точно маяк, указывала путь к свободе, она принялась стучать — сначала кулаками, потом ногтями, потом лбом, пока кожа не пошла кровью. Но никто не отвечал. Только ветер шелестел сухими листьями за стеной.
Она не знала, сколько времени прошло — минута? Час? Время здесь теряло счёт. Но вдруг — шорох. Скрип. И в дверях, точно из преисподней, появился он.
Лиза отпрянула, прищурив глаза, как зверь, загнанный в угол. Он чиркнул спичкой — и тусклый свет озарил его лицо: спокойное, холодное, без тени раскаяния. Он вошёл. Подошёл. И стал приближаться — медленно, как палач к эшафоту.
Она почувствовала, как страх превращается в панику. Споткнулась — и упала на сухую солому, разбросанную по полу. В следующий миг он был уже над ней. Из кармана достал верёвку — толстую, грубую, как удавка. И, не слушая мольб, не видя слёз, начал связывать ей руки.
— Не надо — умоляла она. — Я никому не скажу. Я жалею. Я всё забуду.
— Ты уже слишком много знаешь, — произнёс он, затягивая узел. — А знаешь ли ты, что мёртвые не болтают?
Она дрожала. Связанная по рукам и ногам, лежала на соломе, как жертва на алтаре. А он тем временем принялся разливать повсюду масло для ламп — то, что принёс с собой в бутыли. Капля за каплей. По стенам. По полу. По соломе. Дело было сделано чисто, без спешки, с расчётом.
Потом чиркнул спичкой — и бросил её прямо в центр.
Пламя вспыхнуло тут же — тихо, но неумолимо, как судьба. Оно лизнуло солому, поползло по маслу, зашептало, будто радуясь.
Ушаков бросил последний взгляд на Лизу — и вышел. Засов щёлкнул, он поспешил к дому, будто ничего и не случилось.
В гостиной он первым делом осушил бокал с бренди — затем немного посидел в кресле, уставившись в одну точку. Когда ему это надоело, князь вышел на улицу, на крыльцо, чтобы разведать обстановку. И тут он заметил дым, там где оставил связанную Лизу. Лёгкий, сначала едва заметный, но потом всё гуще, всё выше.
Из-за угла выбежал слуга и принялся кричать, что есть сил:
- Пожар. Там... Там всё полыхает.
В ответ Ушаков взмахнул руками и воскликнул: