— Пожар. Бегите. Спасайте дом!
Перепуганные слуги выбегали из флигелей. Катерина, сбежала по лестнице, бледная, в халате, с растрёпанными волосами.
— Как так? — схватилась она за голову. — Как это могло случиться?
— Не знаю, Катюша, — сказал он, целуя её руки. — Но мне не по себе… пойдём со мной.
Он повёл её к дымящемуся строению. И, когда они приблизились, сжал её руку, как в тисках.
— Я видел Лизу, — прошептал он, глядя стеклянными глазами. — Видел, как она заходила туда… Видимо, не успела выбраться. Она всё ещё там!
— Моя Лиза? — дрожащим голосом выдохнула Катерина. — Там? В огне?
— Вероятно, — взмахнул он руками, точно актёр на сцене. — Её нигде нет. Слуги видели, как она входила. Что-то случилось… Я не могу найти её!
Катерина бросилась к строению. В панике металась, хватала за руки слуг, бегущих с вёдрами, выкрикивала: «Вы видели её? Где моя дочь?». Никто не знал. Никто не видел.
И когда он, сжав её руку, властно остановил, она повернулась к нему — и в глазах её, полных ужаса, вдруг вспыхнула паника, которую он впервые наблюдал в её взгляде.
— Ник… — прошептала она, глотая слёзы. — Спаси Лизу. Умоляю. Спаси мою дочь.
— Надобно послать кого-то из слуг, — сказал он. — Постройка уже полыхает!
— Нет. Они не смогут, они не справятся, — выкрикнула она, сжимая его руку. — Сделай это сам, только ты сможешь. Ты должен!
Он замер. Взглянул на неё, в её глазах застыли отчаяние и слепая безысходность.
- Спаси нашу дочь! - Вырвался из неё глухой стон.
- Как это понимать? — спросил он, удерживая её за плечи.
— Лиза… — прошептала Катерина, сжимая его руку, как утопающий — последнюю надежду. — Лиза — твоя дочь, Ник.
Глава 49
Ушаков ворвался в горящую постройку, как человек, бросающийся в пропасть не ради спасения, а ради выступления. Воздух уже был густ от дыма, пламя лизало балки, и казалось, вот-вот строение рухнет, похоронив под собой находящихся внутри. И в этой кромешной тьме, у самой двери, где полоска света ещё дрожала, как последняя искра жизни, он нашёл её — Лизу. Она приползла сюда, связанная, измученная, с пересохшими губами и лицом, покрытым сажей и слезами, — и пыталась, даже в агонии, дотянуться до свободы.
Он поднял её с пола и вынес на руках, сквозь огонь, сквозь дым, сквозь кашель, рвавший грудь. На улице, под холодным небом, он опустил её на траву — и сам упал рядом, дыша с хрипом, точно раненый зверь. Верёвки на руках и ногах Лизы он перерезал ещё внутри — никто не видел этого жеста, никто не знал, что он освободил её прежде, чем спас.
Слуги шептались, переглядывались, не смея приблизиться, а Катерина бросилась к нему — не к дочери, а именно к нему. Она касалась его взлохмаченных волос, его измученного лица, его груди, вздымавшейся с трудом, — и в глазах её светилось не материнское горе, а жертвенная любовь, слепая, как вера в идола. Две крепостные девки обтирали Лизу мокрыми тряпицами, пытаясь привести её в чувство, а княгиня, всё ещё стояла рядом, будто статуя, сжав губы и не отпуская руки Ушакова, будто в нём одном и была вся её надежда, вся её жизнь, а дочь — лишь тень, отодвинутая на задний план.
Прошёл час. Глафира Фёдоровна вернулась в имение и, услышав о пожаре, бросилась в дом. Постройку уже потушили — от неё остался лишь обугленный остов, чёрный и немой. А Лиза лежала в спальне, бледная, с закрытыми глазами, в окружении слуг и Катерины, которая смотрела в окно, будто выжилала чего-то.
— Что же это? — прошептала старая княгиня, падая на колени у постели внучки. — Лиза, девочка моя… прости, что оставила тебя.
Она знала. Сразу и безоговорочно и не было нужды в доказательствах. Человек не может просто так оказаться запертым в огненной ловушке. Это не случайность. Это умысел. И виновник — один и она знала кто им был.
Она велела слугам выйти. Закрыла дверь. Подошла к дочери, стоявшей у окна, и, взяв её за плечи, спросила:
— Скажешь ли ты это сама? — указала она на Лизу. — Открой глаза, Катерина Это мог сделать только он — этот негодяй!
— Зачем ему это? — отозвалась та, не поворачиваясь. — В своём ли вы уме? Николай сам вытащил её из огня. Поднял на уши весь дом!
— Какое благородство, — всплеснула руками Глафира Фёдоровна. — Ты не в себе, раз не замечаешь очевидного. Открой глаза, Катя. Ты ослеплена больной любовью к этому преступнику!
В этот миг в спальню вошёл Ушаков. Он был ещё бледен, одежда — в пепле, глаза — холодные, без капли тепла и сожаления. Катерина обернулась — и в глазах её вспыхнула светлая радость, как у ребёнка, увидевшего отца после долгой разлуки.
— Говорят, вы спасли Лизу, — полоснула по нему взглядом старая княгиня.
— Что только не сделаешь ради родной племянницы, — отозвался он.