Но, со временем, мысль о спасении из этого мира начала тускнеть. В трущобах вполне можно было жить, а в городе — неплохо зарабатывать. Став хромой, Фаревелл понимала, что воин из нее теперь никудышный. Нет, не так. Она перестала быть хорошим воином еще на Земле, нарушив завет наставника — Фаревелл извлекала катану из ножен слишком часто. И все чаще клинок умывался кровью. Все чаще она отвечала себе жадным взглядом синих глаз с лезвия меча.
С покалеченной ногой она не могла активно сражаться — мобильности в ней сейчас было не больше, чем в тренировочном манекене в додзё. И, кто знает? Даже, если Фаревелл пересечет поле и найдет путь в соседний мир, вероятность того, что она попадет на Землю, будет практически равна нулю. И останется ли она собой, уйдя в тюльпановое море? Оставалось только принять свою судьбу в городе, проклятом Звездопадом.
Принять судьбу, значит.
Фаревелл доползла до кровати и тяжело залезла на нее. На потолке медленно вращались лопасти вентилятора, на которые она бездумно смотрела, чувствуя, как медленно унимается боль в ноге и пояснице. За дверью квартиры сновали люди, утром было в самом разгаре. Ветер весело залетал в приоткрытое окно, принося с собой аромат цветов с полей и городского парка. Где-то внизу, под окном, на очередную вылазку собирался отряд. Какие-нибудь богачи сегодня потеряют свои кошельки, автомобили, а, возможно, и жизни. Жандармы никого не найдут — трущобы своих не выдают, а возможная зачистка повлекла бы за собой бунт и большие людские потери.
Даже после бессонной ночи, мозг не хотел отключаться.
«А что есть моя судьба? — подумала вдруг Фаревелл, — день за днем ковылять в "Элегию", день за днем сдерживать омерзение, глядя на отвратительные морды упырей? Видеть, как они хлещут чужую кровь? Терпеть насмешки и издевательства, опускать глаза и кланяться, когда надо мной смеется очередной зажравшийся богатей? Как искромсанная бесчисленными пластическими операциями мадам, уже слабо похожая на человека, издевательски спрашивает, что случилось с моей ногой?»
Год за годом. Пока она совсем не потеряет способность ходить, и ей не придется уйти в тюльпановое море, чтобы раствориться навсегда.
Фаревелл приподнялась на локтях и села на кровати. Светило озарило алтарчик у двери. Улыбки людей на фото казались еще теплее, чем обычно. Девушка смотрела на детей на фото. Парнишка все также смотрел на златовласую девочку, но теперь в его улыбке Фаревелл видела что-то еще.
«Он всегда безукоризненно подчинялся кодексу. Но даже ему однажды пришлось сделать выбор. И он выбрал защищать ее. Этот парнишка вырос и стал легендой. Камнем, об который споткнулась безжалостная карательная машина целого государства. Стал клинком, который разорвал брюхо ужасного зверя. А я?»
Фаревелл встала, тяжело дохромав до подоконника. Где-то там, в одном из этих небоскребов, одинокая Мона пытается унять дрожь и примириться с судьбой. Ей очень страшно. Но у маленького рыжего мотылька хватит решимости прийти вечером, засиять так ярко, как никогда прежде. На краткий миг она станет центром маленькой вселенной, чтобы затем погаснуть во тьме.
«Он через столько прошел, столько выдержал. А я? Неужели, я не вступлюсь за одинокую девушку, идущую на смерть?»
Слезы выступили на глазах, Фаревелл чувствовала, как к лицу приливает жар. Что же она за воин? Наставник сгорел бы со стыда, если бы увидел ее сейчас. Ведь он всегда говорил, что не только меч — продолжение руки воина, но и воин — продолжение клинка.
Инструмент, оружие. Союз плоти и стали.
Мона придет принять судьбу, а Фаревелл переломит свою судьбу через колено. Конец унижениям и чувству бессилия. Даже, если она погибнет в бою, в этом будет больше чести, чем влачить жалкое существование труса, калеки и предательницы.
Фаревелл взглянула на прислоненную к стене трость. Решимость мягким приливом накатывала на нее. Она поднимет оружие на защиту нуждающихся, снова взглянет на свое отражение. Кто знает, может, и в последний раз.
***
Когда опустились сумерки, Фаревелл поняла, что пора собираться в путь. Она привычно собралась и нанесла о-сирой. Переодевшись в чистое тюфурисодэ поверх свежего дзюбана, она аккуратно обулась в коппори-гэта. Трость привычно легла в руку, содержимое офуды в волосах было извлечено и скрывалось в перчатке.