Мужчина еще дышал, булькая кровью, но третий удар фонарем поставил точку на его жизни. Металлический торо размазал лицо Локкарта, делая его неузнаваемым. В трещине расколотого черепа виднелось содержимое.
Фаревелл опустила трость. Красные капли звездопадом усеивали ее тюфурисодэ. Она сорвала окровавленный погнутый торо с трости и бросила его на ковер. Повернувшись, взмахнув полами одежды, девушка покинула осиротевший кабинет.
***
Пока она убивала Локкарта, ресторан успел открыться. Фаревелл, не обращая внимания на удивленные окрики, проковыляла через кухню. Повара удивленно провожали взглядом ее окровавленное одеяние, раздавались крики ужаса и непонимания. Девушка ворвалась в потайную комнату с гладкой металлической дверью, примыкающую к кухне. Там, в полумраке, разгоняемым лишь слабым светом мерцающих потолочных ламп, на одном из секционных столов лежала Мона. Она была в длинной больничной робе до колен, руки сложены на груди.
Ворвавшись в комнату для жертв ритуала, Фаревелл размашистым ударом трости разбила склянки с тюльпановым дурманом, стоящие на полках. Осколки стекла разлетелись по комнате, тягучий желтый экстракт дурмана закапал на кафельный пол.
Звук деревянных подошв коппори-гэта гулко отразился от стен, когда Фаревелл дохромала до лежащей девушки. Она схватила Мону за руку, пощупала пульс, похлопала по щеке. Мерный стук ее сердца и румянец на щеках подсказывал, что официантке не успели ввести дурман. Чего нельзя было сказать о человеке по соседству — безмятежно улыбающийся молодой мужчина лежал на спине, водя руками по воздуху, словно пытался смахнуть свет лампы в сторону. В его тело были введены серебрящиеся на свету катетеры из хирургической стали.
— Мона! Вставай, очнись же! — Фаревелл трясла подругу за плечо, слыша в кухне возбужденные и непонимающие голоса. Следовало поторопиться — труп Локкарта скоро обнаружат.
— Фари, — сонно улыбнулась Мона, просыпаясь, — что случилось? Локкарт дал мне успокоительное и я уснула… Ты же знаешь, его всегда дают… — она зевнула, потягиваясь, — перед тем, как ввести дурман…
В следующие мгновения безмятежность на лице рыжеволосой девушки сменилась пониманием происходящего. Она окончательно проснулась. Фаревелл прислонила трость к столу.
— Что с тобой произошло, Фари? Чья это кровь? — подруга непонимающе окидывала взглядом красные капли на обычно сияющем белоснежной чистотой тюфурисодэ.
— С Локкартом договориться не получилось, Мона. Надо уходить, вставай скорее, — Фаревелл попыталась одной рукой стащить Мону со стола, — сегодня ты не погаснешь. Обещаю, я тебя спасу.
Официантка медленно села, свесив ноги со стола. Обхватив себя руками, она понурила голову и горько усмехнулась.
— Спасешь, Фари?.. Но зачем? Мне кажется, я все уже решила, к чему бежать от судьбы? — печально спросила Мона, свешивая ноги со стола, — куда спастись от судьбы в Новой Каркозе? Как проснуться?
— Решила? Значит, ты стала жертвой добровольно? — процедила Фаревелл, — дура!
— К чему тянуть, Фари? Мне очень страшно, но я не видела другого выхода. Локкарт обещал, что больно не будет, — она покачала головой, — зря ты пришла. Я ведь только-только набралась решимости отдать свой свет.
Фаревелл схватила трость и стукнула ею по кафельному полу, прерывая девушку. В ресторане слышались непонимающие возгласы и топот ног.
— Так и будешь ныть все время? — скрипнула зубами Фаревелл, — блеешь, как покорная овечка, бредущая на заклание. Смотрите на нее! Бедная, несчастная, сегодня погаснет. А ты хоть раз пыталась бороться, или только плывешь по течению? Пыталась разорвать путы судьбы?
— Но я не знаю, что мне делать! Где спрятаться? — умоляюще спросила Мона, — даже в трущобах мне не будет места.
— Бороться! — прорычала вдруг Фаревелл. Предрассветный тягучий сон Новой Каркозы отступал от ее сознания, — всегда надо бороться! Я однажды забыла об этом, поплыла по течению, бездумно делая то, что мне велят. Теперь взгляни, что со мной стало!
Она придвинулась вплотную, но Мона не могла разглядеть глаза Фаревелл в скудном свете лампы за круглыми очками. О-сирой не позволял разглядеть выражение лица подруги.
— Никогда нельзя опускать руки, слышишь? — прошептала Фаревелл, — ты жива, твое сердце бьется. Неужели ты просто примешь кошмар этого города, станешь очередной жертвой бесконечной жатвы? Что останется от тебя после этого затмения? Лишь кровавые разводы на дне бокала. Об этом ли ты мечтала?
— Даже, если я убегу, — спросила Мона, — что мне делать дальше? Меня уже не оставят в покое. Однажды мое сияние снова привлечет жаждущих.