Опираясь на фонарь, Фаревелл с трудом наклонилась и села, поджав ноги, на лежащую рядом подушечку. Чиркнула спичками и зажгла три стоящие в баночках свечки. Мягкие огоньки помогли ее торо окончательно разогнать длинные тени по углам, запах растаявшего воска мягко дразнил обоняние. Воск касался усыпавших дно баночек засохших лепестков, странным образом воскрешая в комнате аромат бескрайних тюльпановых полей вокруг Новой Каркозы.
Закрыв глаза и вдыхая аромат свечей, Фаревелл некоторое время сидела неподвижно. Она всегда делала так перед уходом в город. Была ли это молитва или же медитация, девушка не знала и сама.
Пару минут спустя, медленно открыв глаза, она взглянула на стоящую рядом со статуэткой фотографию. Фотографию давно минувших дней, которую она бережно хранила в потрескавшейся деревянной рамке.
На ней была изображена пятерка людей, стоящих перед большими красными ториями, словно растущими из белого песка океанского пляжа. Основания ворот скрывались под парой сантиметров голубой океанской воды. Солнце светило высоко в небе, соседствуя с величественным Фомальгуатом, далекая проекция которого в то время часто плясала на небосводе.
Среди людей было трое подростков — две девочки и один мальчик. Фаревелл, тогда еще нескладная девочка с короткими черными волосами в черно-белой хакаме, стояла слева, весело смеясь. Она смотрела не в камеру — ее взгляд был обращен на другую девочку с длинными светлыми волосами, напоминавшими разлетающееся на ветру золото. Девочка в белоснежной хакаме, расшитой золотыми узорами, зажмурившись от счастья, прижимала к себе катану в белых ножнах и с белой рукоятью. Ее счастливый смех был настолько заразителен, что даже спустя годы сидящая в своей каморке на татами хромая Фаревелл с трудом сдержала смешок. Она вздохнула, сдерживая выступившие слезы — они легко могли смыть о-сирой.
Слева от златовласой девочки стоял черноволосый жилистый парнишка в мятой серой кэйкоги. Его смех и растерянный взгляд, устремленный на девочку с катаной, сквозь годы вызывал у Фаревелл улыбку. Пусть даже при взгляде на него, ногу девушки пронзала боль.
В тот день златовласая наконец получила свой меч, у котором давно мечтала. Меч был выполнен искусно — не чета ее старому тренировочному мечу со стертой до блеска рукоятью и зазубринами на потемневшем от времени лезвии. Для нее мастер-кузнец особенно постарался — представители голубых кровей всегда получали самое лучшее. Фаревелл помнила, что это был не первый снимок. Поначалу, златовласая всеми силами пыталась поддерживать серьезность церемонии вручения меча. Но счастье било из нее ключом и фотограф сделал еще несколько снимков радостно хохочущей девочки.
Позади детей стояло двое высоких и крепких мужчин. Они сдерживали улыбки. Один был наставником детей. Спокойный и мудрый учитель в черной кэйкоги. Седые волосы и такая же седая бородка взлохмачены на ветру, обычно цепкий взгляд глубоко посаженных зеленых глаз косится на хохочущую от счастья девочку. Кажется, будто он вот-вот переведет глаза в объектив камеры, разведет покрытые шрамами руки в стороны и скажет: «Ну, вот такие вот дела.»
Рядом с ним стоял мужчина в парадном военном мундире. Зеленую ткань жакета усеивали ордена и медали. На сгибе руки он придерживал фуражку. На голове — аккуратно расчесанные и по армейской моде уложенные в андеркат седые волосы. Несмотря на то, что покрытое шрамами лицо словно окаменело, уголки губ были слегка приподняты — но Фаревелл знала, что в тот момент дядя Рурк с трудом сдерживал смех. Дети всегда относились к нему, как к родному и долго горевали, когда он пропал годы спустя.
Фаревелл редко смотрела на эту фотографию. Она оставляла саднящие раны на сердце, напоминая о счастливых временах, к которым нет возврата. Это была последняя фотография, которая запечатлевала дорогих ей людей всех вместе. Ведь спустя годы после того, как сделан этот снимок, в их жизни наступили темные времена. Дядя Рурк пропал на задании, его так и не нашли. Наставник трагически погиб спустя год после того, как Фаревелл с остальными достигли совершеннолетия. Что же до златовласой девочки и парнишки — девушка не могла сказать, кого из них двоих постигла более тяжелая судьба.
А сама Фаревелл… Ну, она здесь. Хромая, в трущобах на окраинах окруженной полями желтых тюльпанов Новой Каркозы.