Когда позади со звоном закрылись ворота, старик сказал на прощание:
— Фари, если к утру не вернешься, мы пойдем тебя искать. Возвращайся невредимой.
Она подавила усмешку. В этом городе, если кто-то пропадал, искать его было уже бесполезно. Но Фаревелл была благодарна ему за заботу.
***
Трущобы и центр города окружало море колышущихся на ветру тюльпанов. Они никогда не увядали, радостно сияя желтым целую вечность. Но что было вечностью в этом странном мире, странном городе, где время было чем-то эфемерным, тягучим как лихорадочный сон в летнюю жару? Фаревелл не знала. Она даже не помнила, что такое жара.
Кем бы ни были люди в этом мире, их объединяло одно — все без исключения боялись тюльпанов.
Все, но не Фаревелл.
Возвышающиеся над желтым цветочным морем небоскребы Новой Каркозы казались светящимися огнями кекурами. Оно простиралась до горизонта, не позволяя никаким другим растениям или деревьям выжить там, где властвовали тюльпаны. Связи с другими городами давно не было, окружающий Новую Каркозу мир молчал. Или не существовал никогда, а может, еще не существует. Лишь легенды и картины дальних стран, где города находятся прям под сенью звезд, где в метеоритном кратере, заполненном зеркальной водой лежит белый обелиск, размывающий пространство. Может, и льды Фроуспотта не существовали никогда, а он был придумкой людей, который видели долгий сон о вьюге и снегопаде? А может, павшие и уже почти заросшие травой тысячи белых кораблей в Долине Меланхолии были лишь обветренными скалами. Что спящий город в туманном краю, где люди дремлют в хрустальных гробах, однажды очнется ото сна? И однажды изумленные жители Новой Каркозы увидят на горизонте ползущие по полям вездеходы, давящие проклятые тюльпаны, что придут собратья на выручку, прекратят затмения и погасят жажду? Ответа не было, а Фаревелл мечтала, чувствуя, как сознание погружается в приятную полудрему.
Жители верили, что стоит неосторожно поддаться чарам цветов и уйти в поля, назад дороги уже не будет. Даже, если человека одернуть, пока он еще не успел далеко уйти, душа его уже не вернется. Он всегда будет стремиться туда, в бесконечные поля, где свежий ветер колышет бутоны. Его жизнь будет исполнена тоски, а сны наполнены радостными желтыми лепестками.
Человек, теряющийся в тюльпанах, пропадает бесследно. Даже вещи пропавшего незаметно начинают исчезать. Со временем, пропавший остается лишь в памяти знавших его людей, да и то — друзья и близкие иной раз и не могут с уверенностью сказать, существовал ли он, или приснился на заре.
Поговаривали даже, что правитель Новой Каркозы медленно сходит с ума, глядя на желтое море вокруг. Оно было видно повсюду из высоких панорамных окон центральной городской башни, где он жил. Слухи родились после того, как горожане заметили, что окна башни постоянно зашторены, а сам правитель перестал появляться на людях.
Нет, Фаревелл не боялась цветов. Не боялась уйти в поля. Однажды она пришла в город с полей, и однажды она уйдет обратно. Возможно, что где-то там она очнется ото сна, вернется домой.
Но сегодня это не входило в ее планы. Вдыхая цветочный аромат, и чувствуя, как уплывает сознание, Фаревелл быстро развязала кинтяку и извлекла наружу флакон со снадобьем. Жидкость представляла собой смесь зеленого чая, мёда, мяты и толченых листьев полевого тюльпана. Пить его не следовало, лишь набрать в рот небольшой глоток и удерживать его во рту, пересекая дорогу, соединяющую бедные кварталы и основную часть города. Снадобье позволяло сохранять ясность рассудка, а такой способ употребления был единственной защитой от манящего к себе цветочного поля. Никакие защитные костюмы и противогазы не спасали от действия тюльпанов, их сила была не в пыльце или запахе, а в чем-то еще. В чем-то недостижимом для разума погасших, которые просто приняли правила игры, выполняя ритуал. Фаревелл он напоминал приготовление саке в древние времена, в одной далекой стране на востоке. Впрочем, удержать снадобье во рту, случайно не проглотив и не расплескав, было сложной задачей для трясущихся от ужаса жителей Новой Каркозы. Снадобье не было ядовитым, его можно было спокойно проглотить по приходу в город.
Начало территории городских районов было отмечено первыми высаженными в клумбах деревьями. Дорога завершалась большим парком, по ночам на улочках которого нередко промышляли жаждущие и торговцы людьми, высматривая заблудившихся, пьяных или отставших. Фаревелл внимательно смотрела по сторонам, освещая путь в наступившей темноте своим фонарем. Стук трости и коппори-гэта по плиткам разносился далеко вокруг, но в парке, похоже, было ни души. И девушка понимала, почему — если завтра затмение, то «урожай» уже собран и сейчас готовится к празднику. Лишь завтра, во время затмения, ловцы будут спешно искать новых несчастных, когда загулявшим жаждущим понадобится больше света. Жандармерия слабо препятствовала ловле. Ведь ее бойцы были жаждущими, да и связи во время затмений не было. Никто не мог позвать на помощь.