— Прости, Мона, помнешь одежду, — ответила Фаревелл, пряча флакончик в кинтяку, — спасибо за лекарство. А добралась нормально, правда, не дождалась своего автобуса.
Мона засмеялась, а Фаревелл вздохнула, смерив неодобрительным взглядом наряд официантки:
— Между прочим, тебе бы не помешало тоже носить что-то подлиннее. Еще немного, и можешь смело приходить на работу в купальнике — большой разницы не будет.
Наряд собеседницы состоял из вызывающе короткой юбки и черной блузы с глубоким декольте и короткими рукавами. Черные чулки с подвязками не скрывали сияющие вены и артерии на крутых бедрах. Руки представляли собой дорожки синего света с островками белой кожи. Огненные локоны венчал белый чепец. Скоро сияние Моны разгорится окончательно, привлекая повсеместное внимание жаждущих. Глупый рыжий мотылек даже не замечал, сколько раз за последнее время Фаревелл приходилось отваживать охочих до крови и юного тела посетителей. Она не раз спрашивала, зачем девушка все еще работает в ресторане, да еще и там, где нередко проводят ритуалы светопускания, но Мона уклончиво отвечала, что ей нравится такая работа. На взгляд Фаревелл, ей больше нравилось внимание, которое ей уделяют в лучшем ресторане города.
— А тебе бы не помешало наносить поменьше грима на мордашку, — Мона игриво огрызнулась, — а то за ним и не разглядеть, сколько тебе на самом деле лет. Ворчишь, по крайней мере, как отпетая старуха.
Официантка подмигнула, показала язык и устремилась внутрь, вместо Фаревелл проводив к столику зашедшую пару посетителей. Она поборола желание огреть Мону фонарем, вместо этого с учтивым поклоном поприветствовала входящую компанию шумных молодых людей. В конце концов, именно привлекательность и яркая внешность официантки позволяла доставать запрещенный в округе теокларин, лекарство от желтой меланхолии, которая проявлялась у некоторых детей в трущобах. Запертые в четырех стенах без возможности выйти наружу, они начинали впадать в депрессию, слыша постоянный зов океана тюльпанов. Это проходило само собой, но не все выдерживали нескольких недель лихорадочных кошмаров. Теокларин был препаратом, ослабляющим течение болезни.
***
Незаметно наступила глубокая ночь. В зале было шумно, все столики были заняты. Официанты носились между гостями, подливая вина и принося с кухни пышущие жаром мясные блюда. Несмотря на близость затмения, посетители были спокойны. Фаревелл сыграла несколько партий в го с богатым торговцем, который, впечатленный игрой девушки, согласился принести в следующий раз несколько партий теокларина.
Жаждущим льстила смиренная покорность Фаревелл, которая составляла немалую долю успеха всего ресторана. Они тешили свое самолюбие, глядя на склоненную в поклоне голову, учтивое обращение и непривлекательную по их искаженным меркам внешность. Управляющий нередко видел, как высокая Фаревелл, с трудом сгибается в вежливом поклоне перед какой-нибудь особой на две головы ниже себя. Бывало, разодетые женщины в броском вульгарном макияже и полупрозрачных нарядах со скрытым удовольствием глядели на ее страдания. Глядели, как Фаревелл, будучи выше их на голову, старается учтиво поклониться, незаметно помогая концом трости подвинуть непослушную ногу. Как лицо напрягается от боли, а на напряженном лбу бьется жилка. Такие моменты были наиболее опасны — капли пота, проступающие на лице, легко могли исказить о-сирой, нарушив маскировку. Пьяные мужчины иногда толкали Фаревелл, вежливо пытавшуюся призвать их к порядку. Девушка в такие моменты с трудом удерживала равновесие, ведь важно было не задеть гостей при толчке и не ударить никого фонарем, иначе вечер будет испорчен. Никто, кроме Моны и Локкарта не пытался ей помочь, если ситуация накалялась до предела, напротив — остальные работники ресторана и посетители замирали в голодном ожидании. Но Фаревелл не зря была привратницей "Элегии" — пока что, у нее получалось находить общий язык с опьяненными алкоголем или светом посетителями.
Единственное, что она выносила с трудом, это ритуал светопускания. На ее счастье, он в "Элегии" проходил не каждый день, ведь все знали, что здесь подают лучшую кровь, не размениваясь по мелочам. Во время светопускания, она всегда уходила закрывать двери ресторана, не впуская новых посетителей. Приглушала по команде свет и пыталась забыться, глядя на витрины соседних магазинов и площадь за окном.
Во время ритуала светопускания, в центр зала выкатывали начищенную до блеска тележку, на которой было установлено подобие клети, по которой сбегали стальные побеги винограда. Побеги носили декоративную функцию — ведь люди здесь жаждали и вина, и крови несчастного, помещенного в эту клетку. Клетка служила лишь для поддержания тела в эстетической позе. Тело жертвы светопускания выглядело так, будто оно оттолкнулась одной ногой от земли, поджав другую, и раскинула в стороны руки, будто отправлялась в полет спиной с высоты. Голова была запрокинута назад, выражение лица обычно было глуповато-счастливым. Жертвы светопускания ничего не чувствовали во время процесса, их сознание навсегда покидало их, одурманенное выжимкой из тюльпанов. Выжимка также снижала свертываемость крови.