— А что мы можем там найти? — спросил Карпенко.
— Не знаю, Лёша. Но командир спасателей, бывалый мужик, от увиденного чуть не потерял дар речи. Меня это, если честно, беспокоит больше, чем фамилии фигурантов.
Полякова, уже пристёгнутая, достала из сумки блокнот и принялась что-то записывать мелким, аккуратным почерком. Я знал эту её привычку. Она фиксировала всё, начиная с первых минут, даже когда фиксировать было, по сути, нечего. Карпенко, напротив, откинулся на сиденье и закрыл глаза, экономя силы перед работой. Опытный приём, который я сам освоил лет в тридцать пять и с тех пор практиковал при любой возможности. Савченко методично проверял содержимое своего кофра, перекладывая приборы, и губы его беззвучно шевелились, как будто он составлял мысленную опись.
— Вот что я вам скажу, — проговорил я негромко, и все трое повернулись ко мне. — Когда прибудем на место, никаких предположений вслух. Никаких эмоций при посторонних. Мы работаем, фиксируем, документируем. Выводы делаем потом, в закрытом режиме. Ясно?
Три кивка. Мои люди. Надёжные, обученные, проверенные. Но ни один из них, как и я сам, не представлял, что нас ждёт.
Вертолёт оторвался от полосы, и разговаривать стало трудно. Лететь до Сочи из Краснодара недолго, минут сорок. Я весь полёт смотрел в иллюминатор на предгорья, на рыжие от глины распадки, на зелень, которая становилась всё гуще по мере приближения к побережью. Кое-где среди деревьев блестели крыши дачных посёлков, извивались просёлочные дороги, и всё это выглядело мирно, обыденно, по-летнему. А я думал о том, что сказал Прохорчук. «Всё не так». Слова, которые ничего не значили и одновременно значили слишком много.
За воротами аэродрома нас подхватил УАЗик и через пять минут высадил у причала Имеретинки, где уже ждал катер. Командир, молодой лейтенант, широкоплечий, со светлыми от солнца волосами, козырнул и протянул мне планшет с координатами.
— Товарищ подполковник, яхта на якоре, мы её зафиксировали, периметр оцеплен. Никого не подпускаем.
— Кто обнаружил?
— Рыбаки. Сейнер «Анапа», около шести утра. Шли с ночного лова, заметили судно без ходовых огней, без хода. Яхта дрейфовала. Капитан подошёл, дал гудок. Покричали в мегафон. Никто не ответил. Капитан послал двух матросов на борт.
— И?
— Матросы поднялись, пробыли минуты три и вернулись. Один, со слов капитана, ничего не говорил, просто сел на палубу и сидел. Второй потребовал немедленно вызвать береговую охрану. Капитан вызвал. Наши ребята прибыли к семи тридцати.
— Ваши ребята осматривали яхту?
— Да, товарищ подполковник. Трое поднимались на борт.
— И что они там увидели?
Лейтенант отвёл глаза. Посмотрел на море, потом на свои руки, потом снова на меня.
— Они мне докладывали, но… Понимаете, я привык к чётким докладам. А тут, старшина Кравцов, восемнадцать лет в береговой, начинает говорить и останавливается. Начинает снова и опять останавливается. Потом говорит: «Товарищ лейтенант, я не могу это описать по форме. Там всё не так».
— Не так?
— Именно так. Лучше сами посмотрите, товарищ подполковник. Я не хочу пересказывать то, чего сам до конца не понял.
— А пассажиры?
— Они там.
— Живые?
— Нет.
Я кивнул. Мы погрузились на катер.
Наша группа вышла из порта Сочи в десять сорок две. Море в тот день стояло гладкое, почти без волны, лишь только лёгкая зыбь, от которой катер мерно покачивало. Небо над головой раскалилось добела. Я стоял на носу, держась за леер, и чувствовал, как солёный воздух облепляет лицо. В другое время я наслаждался бы этим, но сейчас же в животе ворочалось глухое предчувствие, какое бывает перед тем, как открываешь дверь, за которой лежит то, чего видеть не хотелось бы никогда.
Яхту я увидел минут через двадцать. Она появилась из дымки, как мираж, и первое, что я подумал, так это что она непристойно красива. Белый корпус, хищные, чуть скошенные обводы, три палубы, тонированные стёкла, в которых дробилось солнце. Метров тридцать пять, может, сорок. На корме название, выведенное хромированными буквами… И тут я нахмурился, потому что прочитать его не смог.
— Карпенко, — позвал я. — У тебя зрение получше. Что там написано на корме?
Лёша поднёс к глазам бинокль и молчал секунд пять.
— «АНИГЕР», — произнёс он с расстановкой. — А-Н-И-Г-Е-Р.
— Что за слово такое? — спросила Полякова.