— Понял.
Я сунул телефон в карман и пошёл к кормовой палубе. Там, по данным спасателей, и обнаружили… Их нашла Полякова. Я услышал, как она окликнула меня, и голос её, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.
— Андрей Степанович. Сюда.
Я вышел на кормовую палубу, залитую солнцем, и увидел.
Пятеро. Три девушки и двое парней. Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть, и при виде этих молодых тел, неподвижных, залитых безразличным солнцем, я ощутил тупой удар где-то под рёбрами, физическое ощущение горечи, потому что за тридцать лет службы я так и не научился спокойно смотреть на мёртвую молодость. Старики, матёрые бандиты, люди, прожившие жизнь, это одно. Но когда смерть забирает двадцатилетних, с гладкой кожей, с невысохшим загаром, с остатками смеха на застывших губах, внутри что-то протестует, что-то отказывается принимать увиденное как факт.
Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть. Две девушки у борта. Одна возле шезлонга, а парни ближе к столу, заставленному бутылками. Шампанское Dom Pérignon, виски Macallan, какой-то джин в матовой бутылке. Бокалы, тарелки с остатками фруктов, нарезанного сыра, оливок. Пепельница с окурками, припудренными пеплом.
Девушки были в купальниках. Точнее, в нижних частях бикини, без верхних. Загорелые, худые, с длинными волосами, разметавшимися по палубе. Я отметил машинально, профессиональным, отстранённым взглядом, что все три удивительно похожи друг на друга. Одинаковые пропорции, одинаковые надутые губы, одинаковые высокие скулы. Силиконовые куклы, сделанные по одному лекалу в одной клинике.
«Эскортницы, — подумал я. — Подруги на вечер, прилагающиеся к яхте, как фурнитура».
Парни, один в белых шортах, другой в плавках и расстёгнутой льняной рубашке, выглядели так, как выглядят молодые мужчины, у которых никогда не возникало проблемы, решаемой деньгами. Дорогие часы на запястьях, браслеты, золотые цепочки.
Но лица. Лица всех пятерых остановили меня на полушаге.
Каждое лицо застыло в гримасе, которую я могу описать только одним словом: боль. Не испуг, не удивление. Боль. Невыносимая, рвущая, выкручивающая. Рты разинуты, глаза зажмурены так, что кожа вокруг глазниц пошла складками. Пальцы скрючены. Одна из девушек вцепилась себе в волосы, и прядь осталась зажатой в кулаке.
Я наклонился ближе, и моя тень упала на лицо ближайшего парня. Вагнер-младший, двадцать три года, если верить документам. Кудрявые волосы, острый подбородок, серёжка в левом ухе. Красивый мальчик, которому папины деньги купили яхту, девочек, бутылку виски за сто тысяч и смерть, в которой не было ни капли смысла. Пальцы его правой руки были прижаты к виску, словно он пытался удержать голову, которая раскалывалась от невообразимой боли. Ногти впились в кожу, оставив полукруглые вмятины.
Я выпрямился и отвернулся на секунду, сделав вид, что осматриваю борт. На самом деле мне просто нужно было вдохнуть морского воздуха, чистого, солёного, не отравленного запахом смерти.
Полякова стояла в двух шагах от ближайшего тела и не двигалась. Пальцы её правой руки мелко подрагивали.
— Женя, — позвал я тихо. — Ты в порядке?
— Да, — кивнула она. — Просто… я такого не видела. Никогда. Что с ними случилось, Андрей Степанович?
Я не ответил, потому что не знал.
Карпенко появился за моей спиной, глянул через моё плечо, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.
— Вызывай судмедэкспертов, — приказал я. — И криминалистов. Полный набор. Тела не трогать до приезда.
Карпенко кивнул и потянулся к рации. Прежде чем отойти, он задержался взглядом на телах и тихо произнёс, почти про себя:
— Им же лет по двадцать, Андрей Степанович.
— Я вижу, Лёша. Работаем.
Он ушёл. Полякова присела на корточки у дальнего шезлонга, достала фотоаппарат и начала методично снимать. Руки у неё уже не дрожали. Она была профессионалом, а профессионал умеет убирать эмоции в ящик и запирать на ключ. Потом, вечером, дома, ящик откроется сам, и всё накопленное выплеснется наружу. Я знал это по себе. Первые годы службы я не мог есть после осмотра мест происшествий. Потом научился. Но «научился» не значит «привык». Это значит лишь то, что ты нашёл способ откладывать боль на потом.
Я отвернулся от мёртвых лиц и стал работать.
Следующие три часа мы провели на яхте, документируя каждую деталь. Савченко фотографировал, снимал видео, составлял опись. Я осматривал каюты, одну за другой.