— Андрей Степанович? — протянул он руку.
Рукопожатие оказалось сухим и крепким.
— Аркадий Иванович. Вы мне коротко, на пальцах. Бумаги я прочту потом.
Я изложил. Пока говорил, Лапшин стоял неподвижно, склонив голову набок, как воробей, разглядывающий хлебную крошку. Ни разу не перебил. Ни разу не поднял бровь. Когда я закончил, он кивнул.
— Покажите мне палубу.
Мы пошли. Тел уже не было, их увезли в морг, но контуры, обведённые мелом криминалистами, ещё белели на тиковых досках. Лапшин остановился у борта, того самого, куда смотрели пятеро пассажиров на записи, и долго глядел на воду. Потом присел, достал из кофра прибор, который выглядел как толстый цилиндр с экраном и парой антенн, и поставил его на палубу. Включил. Экран засветился цифрами.
Минут десять он молчал, перемещая прибор по палубе, делая замеры. Достал второй инструмент, похожий на модифицированный дозиметр, и повторил процедуру. Потом спустился в салон, повторил замеры там. Потом в машинное отделение. Я ходил за ним, как привязанный, и молчал, потому что вопросы, которые рвались наружу, казались мне глупыми.
Я наблюдал за ним и пытался понять, что чувствует человек, который всю жизнь работал с теорией невозможного и вдруг столкнулся с её материальным воплощением. На его лице не было восторга первооткрывателя, не было страха. Скорее, сосредоточенность хирурга, который знает, что от точности его движений зависит результат, не подлежащий исправлению. Иногда он замирал, подносил цилиндр ближе к палубе, и тогда на экране прибора вспыхивали цифры, которые ничего не говорили мне, но заставляли Лапшина тихо присвистывать сквозь зубы.
В двадцать один тридцать, когда солнце уже село и яхту залил синеватый свет сумерек, Лапшин вышел на палубу, сел в шезлонг, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я подумал, что он заснул. Но через минуту он заговорил.
— Вы когда-нибудь стояли между двумя зеркалами, Андрей Степанович?
— В магазине.
Он улыбнулся, не открывая глаз.
— Отличный ответ. Если встать между двумя зеркалами, вы увидите бесконечный коридор отражений. Каждое отражение чуть темнее предыдущего, чуть меньше, чуть дальше. Но каждое из них, это вы. Точная копия, только зеркальная.
— Я слушаю.
Он открыл глаза и выпрямился.
— Пространство, в котором мы живём, имеет определённую хиральность. Это, если угодно, «рукость». Наш мир правый. Не в политическом смысле, а в физическом. Электромагнитное взаимодействие, слабое взаимодействие, они несимметричны. Физики называют это нарушением чётности. В пятьдесят шестом году Ли и Янг получили Нобелевскую премию за теоретическое обоснование, а Ву экспериментально подтвердила, что природа различает лево и право. Это фундамент. Наша вселенная «левая» в биохимическом смысле и «правая» в физическом, и это не случайность, а следствие условий при её возникновении.
— Аркадий Иванович, — перебил я, — я подполковник, а не физик.
— Потерпите. Это важно. Так вот. Если существует наша вселенная с определённой хиральностью, то теоретически ничто не запрещает существование вселенной с противоположной. Зеркальной. Где все частицы зеркальны, все молекулы зеркальны, всё пространство является зеркальным отражением нашего. Эта идея не нова. О зеркальной материи писали ещё в шестидесятых, Кобзарев с Окунем, а позже Фут и Волкас в девяностых. Вопрос всегда упирался в одно: взаимодействует ли зеркальная вселенная с нашей? И если да, то как?
Он встал и подошёл к борту.
— Представьте два листа бумаги, лежащих друг на друге. Нижний лист, это наш мир. Верхний, зеркальный мир. Обычно они не соприкасаются, между ними есть зазор. Но иногда, в силу причин, которые я пока могу только предполагать, гравитационная аномалия, флуктуация вакуума, чёрт знает что ещё, листы прижимаются друг к другу в одной точке. И в этой точке происходит обмен.
— Обмен?
— Замещение. Участок нашего пространства, скажем, объём, соответствующий размерам этой яхты, проваливается в зеркальный мир. А зеркальный аналог этого участка, зеркальная яхта, если хотите, проявляется в нашем. Как печать и оттиск. Оттиск зеркален оригиналу. Всегда.