За этими мыслями его застал еще один неожиданный звук. Этим звуком был выстрел, которому предшествовал какой-то возглас. Выстрел был громким, и он не походил на голос СВД, который теперь не только Селиверстов, но и он, Константин Ломака, ни с чем не спутает.
Это было какое-то другое оружие.
Там, где сходились Фабричная улица и Красный проспект, образуя улицу Большевистскую, среди десятков легковых автомобилей, которые застигла на проезжей части ударная волна, стоял рейсовый автобус. Давно исчезли стекла, сиденья. Не было здесь и человеческих останков. На месте водителя отсутствовал даже руль. Снесена была крыша и вырваны лючки. Автобус замело снегом по самые окна, даже чуть выше. Но обзор тем не менее был хороший. Очень удобная позиция для стрелков, которые решили уничтожить кого-то на берегу реки.
— Твою же мать, Бочков! Тут метров сто пятьдесят! Ну, чуть больше! Как можно промазать из СВД? Это же в упор почти! — зло рычал Семен Паздеев, пятидесятилетний сотрудник охраны Едакова.
— А сам чего?
Бочкову было около сорока, но он выглядел куда хуже, чем крепыш Семен. Не было большинства зубов, жуткие мешки висели под воспаленными глазами, на голове вообще не осталось волос, даже бровей. Что до Фрола и Чуди, находившихся тут же, в ржавом корпусе автобуса, то им было меньше двадцати пяти, и приобрести отменное здоровье в зрелом возрасте они не успели, поскольку зрелость эта пришлась на радиоактивные дожди, полумрак, цингу, нехватку солнечного света и холод. Семена Паздеева и Николу Бочкова они сопровождали скорее как носильщики необходимых на поверхности вещей, нежели в качестве активных помощников в таком поистине государственной важности деле, как устранение смутьянов, посмевших вообразить, что их судьба находится в их руках, а не в руках властителя этого самого государства.
— Сам чего?! — возмутился Паздеев. — Я, между прочим, попал!
— Ранил только…
— Да хоть так! А ты в молоко все, бестолочь!
— Заткнулся бы уже, — недовольно поморщился Бочков. — Слушать тошно. Ствол холодный, это раз. И второе: когда я стрелял, да еще на открытом пространстве, в последний раз?
— Но в упор же, с такой оптикой! На таком расстоянии! — продолжал сокрушаться Семен. — Все равно что двумя руками в жопе дырку не найти!
— А вот иди ты в эту самую жопу, умник! — разозлился Никола. — Найди там свою дырку и иди в нее!
— Две пули в никуда! У меня склад, что ли?!
— А ты сам как идиот по шапке на хрена стрельнул?!
— Это мои патроны!
— Да чего вы лаетесь? — прохрипел простуженным голосом Фрол. — Они ведь никуда не денутся.
— Не денутся! — зарычал на него Паздеев. — И мы не денемся, пока не прикончим их. И сколько нам тут яйца морозить, а? Уже вечереет. Станет темно, и они слиняют! А то еще и на нас нападут! Я-то думал, у них один автомат, что Селиверстов прихватил! А там три ствола, оказывается! Если не больше. Как их теперь выкуривать прикажешь?! Может, ты, Фрол, пойдешь и попросишь их выйти, а?!
— Тише, — подал голос Чудь. — Там, кажись, кричал кто-то.
— Раненый это, ясен пень, — махнул рукой Семен. — Чинят его, небось.
— А в кого ты попал, кстати? — спросил Бочков.
— Хрен разберет. В шлеме каком-то, типа летном, как у тварелюбов. Высокий. Небось, в самого Селиверстова влупил.
— Ну, Ломака тоже не маленький, — напомнил Фрол.
— Лучше в Селиверстова бы, — проворчал Бочков. — У него подготовка хорошая, так его бы первым и…
— Какая, к хренам, подготовка, Никола? — усмехнулся Паздеев. — Он же слепой совсем.
— А это точно наши клиенты? Может, тварелюбы? Ну ведь шлем такой… — высказал предположение Бочков, но Паздеев снова оборвал его речь.
— Ага, и как раз рожа небритая москальская — Волков. Вот самая что ни на есть тварелюбская компания. Да, Никола? И хитрая физия этого умника Жуковского… Мать твою, Бочков, так это не Селиверстыч слепой, а ты, саркома ходячая! Как ты в оптику смотрел и куда, мудила?!
— Иди ты к бениной матери, задрал уже…
— Тише, — снова напомнил о себе Чудь, подняв худую кисть в военных трехпалых рукавицах и оттопырив указательный палец.
— Что там еще? — недовольно дернул головой Семен. — Чего ты тишекаешь, сопляк?