Хозяин станции сидел в широком кресле у входа в свое жилище, сложенное из бревен и шлакоблоков прямо на платформе им же самим. Седой, с залысинами, которые скрывала серая военная ушанка, укутанный овечьей шкурой, как пледом, он дремал, держа в руках потрепанную книгу. Церберов видно не было, однако по остаткам трапезы на столе, стоящем метрах в четырех от кресла, и по пяти табуреткам было ясно, что здесь недавно имело место веселое застолье и его участники, скорее всего, теперь где-то отсыпаются.
Тор подошел к креслу и громко свистнул. Кожевников дернулся, выронил книгу и открыл глаза. Обозрел гостей, поморщился и растер руками в шерстяных беспалых перчатках небритое, опухшее лицо.
— В очко себе свистни, может, соловьем станешь. — Он вдруг ойкнул, обратив внимание на Сабрину. — Сяба, девочка, прости дурака старого. Не сразу тебя приметил.
— Да ничего. — Она скупо улыбнулась.
— Где церберы? — спросил Тор.
— Дрыхнут они. Два литровича выдули за милую душу. В подсобке завалились. Подальше, чтобы мне храпом и пердежом своим не докучать. — Он махнул рукой себе за спину и добавил: — Девочка, извини еще раз за грубость.
— Будить их надо, — нахмурился Масуд.
— А что такое? — Кожевников поднял книгу и потер глаза костяшками указательных пальцев.
— Непонятки в городе. Надо быть на постах.
— Да хрен ты их сейчас разбудишь, — проворчал Виктор. — А что за непонятки?
Вместо ответа Тор задал очередной вопрос:
— Давно они сменились?
Отшельник запустил руки под овечью шкуру, порылся там и извлек карманные часы. Открыл крышку и долго морщился, глядя на циферблат и говоря всем своим видом, что он изо всех сил напрягает не до конца пришедший в сознание головной мозг.
— Час сорок… Ага. Час и сорок минут назад.
— И какие новости принесли?
— Да никаких. — Кожевников пожал плечами, хлопнув крышкой и убрав часы. — А какие должны быть?
— Предъявы от Перекрестка Миров не было? — поинтересовался Масуд.
— А с чего бы этим овечкам нам предъявы кидать? — хмыкнул Виктор и только теперь удостоил своим вниманием Марину. — Девка оттуда?
— Оттуда. Вот о ней ничего не говорили? Посланец из центральной общины не приходил за нее хлопотать?
— Да с чего бы? — Кожевников развел руками. — Нет вроде.
— Вроде? Так ты не знаешь?
— Ну, церберы ничего такого не базлали. Если б что-то было, так сказали бы. Верно?
Тор тихо выругался и мотнул головой.
— Так, ладно, — сказал он, вздохнув. — Сабрина, покарауль добычу. Виктор, отведи нас к этим алкашам гребаным.
Кожевников, кряхтя, неохотно встал, небрежно кинул на кресло овечью шкуру, стряхнул со своей шинели какие-то крошки и махнул рукой.
— Ну, пошли.
Сабрина сжимала кожаный поводок и смотрела в гранитный пол станции, о чем-то думая. Мысли ее прервал скорый и тихий шепот:
— Сяба… Сабриночка… Ну пожалуйста…
Молодая охотница подняла взгляд на Марину. Та стояла рядом, прижимая дрожащие ладони к губам, и смотрела на нее широко раскрытыми глазами.
— Я тебя очень прошу. Сжалься…
Сабрина аккуратно стянула с головы пленницы капюшон и стала руками приводить в порядок ее растрепавшиеся волосы.
— Ты замерзла? — тихо спросила охотница.
— Да, — шепнула Марина.
— Идем. — Сабрина потянула за ошейник, но не сильно. Привлекла Марину к креслу и усадила. Опустилась на корточки перед девушкой и стянула с нее один валенок. Потрогала босую стопу. — Ой, да у тебя валенки мокрые и ножки совсем озябшие, — покачала она головой, затем обтерла побелевшую от холода ногу пленницы овчиной.
Марина недоуменно смотрела, как Сабрина снимает свой рюкзак, извлекает оттуда пару шерстяных носков.
— Не волнуйся, они чистые, — приговаривала Сабрина. — Это мои. Каждый охотник должен иметь при себе сменные вещи.
— Да… Спасибо… большое…
— Вот так. А теперь давай, девочка, ножки под себя, на кресло… Вот так, умничка. — Охотница заботливо укутала Марину в овечью шкуру. — Вот так.
Затем Сабрина привязала поводок позади Марины к ручке двери бревенчатой хижины и, поставив в углу алебарду — подальше от пленницы, — сложила ее валенки у печки-буржуйки, стоявшей на приличном расстоянии от пожароопасного жилища. Затем принялась наводить порядок на столе.
— Сейчас кушать будем. Ты голодная, наверное, совсем. Впрочем, как и я…