— Перебьешься, скотина, — отрезал Константин. — Мы с Мариной столько вкалывали в питомнике, выращивая жуков да траву эту. А ты, нахлебник, убить меня пошел, да еще предлагаешь смириться с тем, что Марину увели.
— Мне что, с голоду подыхать теперь? — повысил голос Семен.
Ломака недобро посмотрел на него.
— А это твой выбор, — сказал он. — Можешь и подохнуть. Ты, главное, смирись с потерей-то.
— Да пошел ты! Щенок.
Ничего больше не говоря и даже не поднимаясь с места, Костя врезал Паздееву подошвой по разбитому колену. Тот вскрикнул и упал на бетонное крошево, осыпавшееся с потолка подвала.
— Сссука, — прошипел он, корчась от боли.
— Сука тебя родила, гнида. А меня зовут Константин Ломака. — Парень склонился над жертвой и добавил кулаком по голове.
Не рассчитал. Удар молодого человека, рискующего стать вдовцом, оказался таким, что Паздеев не выработал рефлекс воздержания от оскорблений, а просто потерял сознание.
— Костя! — воскликнул Селиверстов. — Ну какого хрена ты делаешь?! Вообще доконать его решил?!
— А чего ты его жалеешь, дядя Василий? Он тебе руку прострелил…
— Я мстить за свою руку не просил, кажется!
— Слушайте, хватит ругаться, — встрял в спор Жуковский. — Ни к чему это. Костя, смени Волкова. Пусть погреется да поест.
— Где тут греться, вы еще костер не развели, — проворчал Ломака, но тем не менее отправился наверх.
Андрей тем временем проверил пульс у Паздеева. Живой, но в отключке.
— Слушай, Вася, а в самом деле, что ты жалеешь пса этого? — произнес он тихо.
— Да не по-людски это, Андрей, — поморщился Селиверстов. — Ну мы же из одной общины. Под одной крышей живем. Зачем так с ним?
— Да ведь он, когда за нами шел, такими аспектами не руководствовался. Только не надо мне тут загонять, что типа он в тебя стрелял и ты его прощаешь. Он мог попасть и в меня, и в Ломаку, и в Волкова. Причем не в руку, а в голову. Ну, это во-первых. Во-вторых, на кой черт нам обуза? И в-третьих. Он ясно слышал мое, да и Костино мнение по поводу нашей общины. Если он вернется на Перекресток Миров, то сами мы вернуться туда уже не сможем.
— Андрей, скажи, а как ты вообще представляешь наше возвращение в общину? Ведь если там уже знают, что мы вчетвером пошли выручать Марину Светлую, то вся община нас за это ненавидит. Паздеев ведь прав: мы теперь предатели интересов своей страны. Мы подставили всех остальных своим решением отбить у охотников трофей. Ну разве нет?
— Вася, ты на месте Едакова объявил бы о том, что затеяли четыре человека? Причем на одном из них держится вся продовольственная программа Перекрестка Миров, а второй — опытный искатель. Ты сказал бы населению, что четыре вооруженных человека пошли убить охотников и вернуть захваченного ими члена общины, который уже вычеркнут из списков живых на радость оставшимся? Ты бы сказал, что мы на грани большой войны с одной из самых боеспособных группировок нашего города, и это в то время, когда ты, в смысле Едаков, принял ряд законов, запрещающих владение оружием, даже серьезными ножами, для большинства? После того как ты сократил военизированные дружины и искателей, сделав их простыми работягами на фермах, ради увеличения товарообмена с другими общинами. Вот подумай, сказал бы ты на месте нашего непререкаемого и авторитетного лидера, — последние слова он произнес с жесткой издевкой, — о том, что за угроза нависла над всеми, а? И подумай, какие у такого поступка могут быть последствия.
— Ну ладно. Допустим, он засекретил происшествие. Потому и отправил этих уродов ликвидировать нас, что решил по-тихому свести проблему на нет. И наверное, уже придумал версию исчезновения всем известных Жуковского и Селиверстова, овдовевшего Ломаки и нелюдимого, да и никем не любимого Волкова. Но если у нас получится, хочешь не хочешь, а община и так узнает все. Пусть даже тварелюбы не объявят войну, возвращение Марины будет означать, что кому-то придется пойти на алтарь твари вместо нее. И что мы таки бросили вызов охотникам, наведя угрозу на Перекресток. Вот теперь ты подумай.
— Послушай, Василий… — заговорил Жуковский, но смолк, поскольку у дверного проема, за которым находилась ведущая на поверхность лестница, показались два облепленных с ног до головы снегом человека. Это были Ломака и Волков.
— Мужики, там такая вьюга началась, что караул, — посопел Степан, отряхиваясь. — Я вот что думаю, на кой черт торчать наверху? Никто сейчас и носа из своей норы не высунет, даже твари. Вы так не считаете?
— Ну, раз серьезная вьюга, то сидите оба тут, заодно поможете печь доделать, — разрешил Селиверстов.