И отвратительное чудовище, сотканное из всех мерзостей мира.
Даже не увидел — почувствовал, потому что тьма вокруг сгустилась до плотности желе и пришла в движение, превратившись в смертельно опасный водоворот. Подхватив и Виталика, и Машу, и мёртвого мужчину, и живого, стреляющего в чудовище, и само чудовище. А Виталик схватил книгу. Хотя и не верил, что может её схватить.
«Это мне снится! — Виталик сунул книгу в рюкзак, зажмурился и повторил: — Это мне снится!»
Последнее, что он увидел, было умирающее чудовище, с жалобным воем уходящее в окружающую Тьму, распадающееся на кусочки чёрного под безумный хохот мужчины с пистолетом.
А потом водоворот беспросветного мрака закрутил Виталика с такой силой, что он потерял всякую ориентацию. Мир заполнился Тьмой, сотрясся ею, не желающей отступать, был поглощён, низвергнут и вознесён на вершину. Мир сошёл с ума, желая сохранить рассудок, рассмеялся, скрипя зубами от злобы, и пожрал своих детей.
А потом мир выплюнул Виталика из подвала, и он, прокатившись по газону, замер неподвижно, удивляясь тому, что жив. Болело всё: кости, мышцы, голова и даже, кажется, волосы. Но раз болело, значит, жило, и это вызывало удивление.
Виталик пролежал минуты три, не меньше. Затем открыл глаза, увидел перед собой Машу и слабо улыбнулся:
— Хорошая получилась экскурсия, да?
— Отличная, — едва слышно подтвердила девушка.
— Ты как?
— Надо попробовать встать.
— Я боюсь, — не стал скрывать молодой человек.
— Почему?
— Не хочу знать, что именно сломал.
Ещё одна улыбка. И Виталик понял, что счастлив. Как мало, оказывается, нужно: просто знать, что твоя девушка жива и здорова, что с ней всё хорошо, что она рядом.
— Попробуем?
— Да.
Они, кряхтя, поднялись, посмотрели друг на друга, рассмеялись. Просто потому, что не знали, что ещё делать. Не плакать же, в самом деле.
— Чувствую себя так, будто меня пожевали и выплюнули, — вздохнул Виталик.
— Согласна. — Маша помолчала. — Что это было?
— Привидение? — предположил Виталик, поскольку ничего другого в голову не пришло. — Цыганка разозлилась на то, что мы натоптали на чистом полу, и напугала нас.
— Какая цыганка?
— О которой ты рассказывала, примерно… — Виталик посмотрел на остановившиеся часы, хмыкнул и закончил: — О которой ты рассказывала, когда мы приехали.
Как давно это было!
И они оба подумали, что та кошмарная тварь, очертания которой едва проглядывались в беспросветной Тьме, вряд ли походила на сгинувшую от несчастной любви цыганку.
— Поехали?
— Поехали.
Они сели на велосипеды.
— И пожалуйста, — улыбнулся Виталик, — давай в следующий раз поедем туда, где будет больше людей?
— Хорошо, — пообещала Маша. — Но я не уверена, что следующий раз будет скоро.
А по другую сторону дома Кирилл перевернулся на спину и, глядя в небо, глубоко вдохнул, с наслаждением глотая свежий воздух.
И упиваясь ощущением свободы.
Ощущением полной внутренней свободы.
Он не помнил своего имени, не знал, что означает выгравированная на револьвере надпись «MORTEM MONSTRUM», понятия не имел, как примет его изменившийся мир, и плевать на это хотел. Зато он помнил, что был должен, и знал, что только что расплатился, исполнил данное давным-давно обещание… хотя не помнил, кому его давал, почему и зачем.
Свобода!
Кирилл в голос рассмеялся бирюзовому небу и крикнул:
— Я вырвался!
И небо усмехнулось, с интересом ожидая, что будет дальше.
Макам II
Лети, моя душа
Ingresso
Предательство.
Оглушительное. Жестокое. Беспощадно бьющее наотмашь…
Предательство.
Как можно его простить? Нужно ли прощать? Кому нужно? Тому, кто предан? Той, что предана? Зачем нужно? Что сотворит прощение с растерзанной душой? Склеит? Соберёт по кусочкам? Вернёт «всё как было»?
Что сотворит прощение с чувствами? С теми, которые стали чёрным отражением самих себя и наполняют почерствевшую душу терпким ядом тьмы. С теми, которые шипят змеями и требуют: «Убей!» С теми, которые заставляют видеть только мрак…