И это во время нереста, когда реки черны от рыбы, и она чуть ли не сама на сковороду выпрыгивает.
Руки у него были постоянно избиты - вместо образца он чаще попадал по пальцам. Под глазами обгоняли друг друга детские ячмени. И горел он, и тонул, и падал, и снова лез, лез и лез.
Однажды наткнулся на медведя в петле. Кто поставил петлю, когда, чем зацепился мишка - головой, лапой, хвостом, крепко ли сидит, - его, страстного фотографа, мало заботило. Почти перед самым носом у зверя разложил он на траве всю свою фототехнику. Отснял одну катушку, достал из рюкзака черный зарядный мешок и спокойно принялся манипулировать с пленкой. Такой наглости медведь уже не смог вынести. Собрав все силы, он сделал самый отчаянный рывок. Проржавевший трос лопнул, и огромная туша устремилась на любителя экзотических кадров, круша по пути деревья и телеобъективы.
— Тогда я сделал элегантный тореадорский шаг в сторону. - Подумать только, это говорил человек, который лужу не умел перепрыгнуть! - Я почуял даже, как у него изо рта пахнет. Но он слишком яростно бросался на меня, не смог погасить инерцию и развернуться. - Да не собирался мишка разворачиваться! Он так обезумел от боли и негодования, что ничего не видел перед собой. Через пару секунд обрывок троса, запас нерастраченной злобы и несбывшиеся надежды на очередные остросюжетные 36 кадров были далеко-далеко.
И ведь не врал же, как бы это ни было невероятно, разве что в эмоциональных оттенках, обработке, антураже.
Скромным его нельзя было назвать ни с какими оговорками. Его тщеславие было таким неприкрытым, непосредственным, искренним, даже хочется сказать - милым. В любом разговоре, особенно в автобусе, магазине, где всегда много народу, да если еще поблизости обнаруживались хорошенькие девочки, он мог ни к селу ни к городу начать вспоминать:
— Это было после того как я убил своего восьмого медведя. Хотя нет, пожалуй, за два дня перед четырнадцатым медведем.
Критерии сравнения у него были самыми неожиданными.
— Вкусный, как тот баран, которого я ел на хребте Петра Великого.
Вечно самоуглубленный, занятый размышлениями над глобальными вопросами, он, как и полагается всякому нормальному одержимому, был страшно рассеянным.
— Перебазировались мы за перевал, развьючились, устраиваемся на Новом месте, и вдруг я вспомнил - часы оставил! Так отчетливо в памяти стоит - снял с руки, положил на бугорок, еще подумал - не наступили бы... Пошел руки мыть. Ну, пропал сегодняшний маршрут! Как же я без часов? Надо идти на старый лагерь. Делать нечего, пошел. Вот бугорок, все точно так, до последней травинки, как в памяти. А часов... нет. Взять их некому, людей здесь сто лет не было. Должны быть часы! И тут в голову пришла гениальная идея! Я лег, прижался ухом к земле. Тикают. Ага, здесь, думаю... Шарю. Это же надо! Нет часов. Отошел на два шага, лег. Тикают вроде сильнее. Значит, в верном направлении ищу. Отошел еще шагов на десять, слушаю. Тикают. И тогда зашевелилось страшное подозрение. Посмотрел, а часы - на руке!
Прошлый сезон работали мы с ним в одном отряде. Потом наши пути разошлись. Поделили все по-братски - сахар, чай, патроны, масло... Идем однажды в маршрут. Следы от лагеря. Видно, его. Таган перегоревший, покосившийся, палатка - на самых камнях. В ручье - странный зеленый шар. Заинтересовались, изловили. Оказывается - большой кусок масла, влипшие осколки стекла, сверху - листья, трава. Все ясно. Чтобы масло не испортилось, он сунул его в стеклянной банке в ручей, камешком придавил. Волна посильнее смыла камень, остатки городской роскоши поплыли вниз по течению. Путешествия по горным ручьям противопоказаны даже неприхотливым поллитровым бутылкам из-под водки. Очередной зигзаг масло проделало уже совершенно не стесненным формой сосуда, покатилось колобком, накручивая на себя песчинки, палочки, листья и травинки.
В кустах под крутым склоном, где падали вьюки и кувырком летел вниз конь, нашли чайник. Это было не страшно. Что ему чайник? Он и без чая обойдется, хоть без воды, коня насмерть загонит, Валерку уморит, а дело сделает. Ради своего дела он пожертвует кем угодно, не говоря уже о себе. Было уже такое - назначили мы контрольный срок, приходим, его нет. Ждем, ждем - нет. Вышли в поселок, тревогу подняли. Человек пропал! Договорились с пограничниками, они что-то там важное у себя отменили, дали нам самолет. Завтра с утра летим на поиски. Но он явился вечером.
— Ты знаешь, Коля, интереснейшие вещи! Никак оторваться не мог.
Терпеть - и никаких гвоздей!