И вот именно эта-то самостоятельная работа и была началом научного пересмотра всего моего мировоззрения.
Прежде всего, начав работу, я, конечно, столкнулся с проблемой «богодухновенности» Библии. Православие считает, что «священные писатели» все писали по непосредственному побуждению и наставлению «святого духа», так что не только предохранялись им от заблуждений, но и положительно получали откровение «истины божией». Они являлись органами сообщения «божественного откровения», не теряя, однако, всей своей индивидуальности, которая проявилась, например, в их образе мышления, в их представлениях о вещах и событиях, в плане их произведений, в выборе слов для выражения мысли и пр. (Смотри, например, «Догматическое богословие» Малиновского.) Уже вскоре после начала самостоятельной работы над Библией я, однако, увидел из доводов подлинной науки, что Библия возникла вовсе не так. Она составлялась постепенно, развиваясь в процессе исторической жизни еврейского народа век за веком, а отдельные ее книги принадлежат совсем не тем авторам, которым их приписывает традиция.
Я увидел, что в Библии сложно переплетаются мифы и сказки Древнего Востока, летописные и устные народные предания, образы древней литературы и поэзии, магические заговоры эпохи человеческой дикости — словом, что она ничего общего не имеет с откровением бога. В некоторых своих частях она полезна для историка, археолога, этнографа. В ней можно почерпнуть сведения, необходимые для познания истории ряда народов Ближнего Востока. Нет, это не откровения божии об этих народах, а наслоение следов деятельности самого человека на земле. И наслоение это вовсе не такое, которое можно снимать слой за слоем, а перепутанное и переработанное взглядами и потребностями последующих эпох. Поэтому его приходится обычно расшифровывать, читать как сложный ребус, путано-непонятный для рядового читателя, способный затуманить сознание берущегося за Библию неподготовленного человека.
Оттолкнуло ли это меня от Библии? Наоборот. Где больше трудностей, там и больше чести для ученого разобраться в них. Чем сложнее вопрос, тем увлекательнее работа над ним.
А как повлияли эти открытия на мои религиозные чувства? Тогда они были еще слишком крепки, чтобы пасть. Я пережил немало тяжелых раздумий… Мифы мне казались необходимыми для того, чтобы в доступной для тогдашнего уровня человеческого развития форме внушать людям вечные истины. Я успокоился временно на том, что следует стараться освобождать эти высокие истины от всего наносного, от человеческого, чисто исторического и временного и эти кристаллы добра и правды духовной нести людям.
Сомнений в самом бытии божием, в ненужности церкви божией на земле у меня тогда не возникало. Я продолжал верить, продолжал считать церковь носительницей правды, добра и спасения для всего рода человеческого. Верил, что служение в церкви является для меня, ничтожного и малого «раба божия», великой, ниспосланной мне не по заслугам честью.
Ни на один день впоследствии, куда бы ни бросала и как бы ни ломала меня жизнь, не оставлял я работы и размышлений над текстом Библии, и в течение последующих двадцати лет наука вела меня медленно, но верно вперед, к свету полного прозрения.
То я познавал, что книга «Песнь песней» — это поэма о человеческой любви и палестинской природе, высокое, но вовсе не религиозное произведение древнего безымянного поэта. Что она, вернее всего, употреблялась как цикл песен свадебного обряда. А если и пелась у древних евреев в праздник пасхи, то лишь как отражение бытовавшего у всех народов Древнего Востока религиозного обряда обручения с богом.
То книга «Есфирь» раскрывалась передо мной как умный политический памфлет, отражение политики в литературе…
То «Книга притчей Соломоновых» и «Книга премудростей Иисуса, сына Сирахова» открывались мне как своеобразные еврейские «домострой», отражающие быт и мораль эпохи рабовладельчества, но абсолютно не «богодухновенными» и не небом преподанными книгами.
Книги Царств разоблачили миф о единобожии евреев, о древности книг Моисеевых.
Но все это пришло потом, а тогда мой путь к научному атеизму если и начинался, то начинался как-то неосознанно для меня самого. Я еще мудрил над примирением науки, которую любил и уважал и в которую верил, и религии, которую искренне исповедовал и в истинности которой еще не сомневался…