Несмотря на мои молитвы, говор орудий нарастал не по дням, а буквально по часам. И однажды немцы прорвали фронт.
Первое знакомство с завоевателями ясно показало, что они чувствуют себя на нашей земле полными хозяевами. Началось организованное и систематическое ограбление захваченного края.
Жестокость и бессердечие оккупантов я объяснял тем, что они не католики, следовательно, люди, далекие от «истинной веры».
Мне шел одиннадцатый год, когда дома решили, что я должен учиться. Но с первым учебным заведением я управился в несколько месяцев. Я еще дома умел читать и писать, знал все четыре арифметических действия.
Родители решили, что хватит мне сидеть на «азах» — пора думать о прогимназии, и в середине мая я очутился в Купишкисе. Испытания во второй класс я выдержал успешно. Готовил меня учитель, который сам экзаменовал по многим предметам.
Однажды меня вызвал причетник:
— Вот что, сынок, не хочешь ли учиться прислуживать?
Я давно завидовал мальчуганам, которые помогали ксендзу священнодействовать. И вот мои чаяния сбываются!
Причетник дал мне текст чинодействия, и я принялся тщательно изучать его. Через неделю причетник проверил мои знания. И тут выяснилось странное обстоятельство: я хорошо запомнил текст, но не смог выговорить ни слова на чужом, непонятном языке. Причетник разбранил меня и велел заниматься прилежнее. Я стал зубрить, но не успел вызубрить, как однажды утром меня позвали:
— Беги в костел: причетник с ксендженькой уехали и служек никого нет… А настоятелю пора начинать — иди-ка прислуживать.
С бьющимся сердцем я помчался в ризницу, облачился в стихарь, дрожащей рукой потянул за ленту колокольчика, вместе с ксендзом взошел на ступени алтаря, а в голове неотступная мысль: как бы не сбиться.
Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Я громко и отчетливо произносил первые слова, потом бормотал что-то похожее на латынь, а к концу предложения снова возвышал голос. Все сошло гладко.
Потом выяснилось, что мое изобретение далеко не оригинально: многие органисты и некоторые ксендзы точно так же служат панихиду, связывая первые и последние слова строчек бессмысленным речитативом, мычанием или неразборчивым бормотанием.
Я был усердным служкой. Каждый день вставал чуть свет и спешил в храм — «на службу». Правда, это была добровольная, так сказать, почетная служба.
Тем временем немцы проиграли войну, и в Купишкисе установилась Советская власть.
Получив свидетельство об окончании четырех классов, я брал частные уроки и весной сдал экстерном за пять классов. Экзамены были сданы успешно, но, читая на доске объявлений сообщение о результатах испытаний, я не поверил собственным глазам: «Принят в шестой класс!»
Наступила едва ли не самая прекрасная пора моей жизни — пора возмужания, мечтаний, первой любви.
Я горел желанием свершить что-нибудь особенное, выдающееся. «Выполнять заветы господа, — думал я, — обязанность всех людей. Все верующие выполняют их в меру своего умения и понимания, но от этого жизнь человечества не становится легче. А я хочу уменьшить горе и нищету. Как же подняться над рядовыми верующими, как добиться, чтобы мечты не пошли прахом?»
Религиозную теорию я тесно увязывал с практикой: не только прилежно посещал костел, часто исповедовался и исполнял обряды, но и был активным атейтининком (клерикальная общественная организация). В седьмом классе я возглавил ячейку, в восьмом стал председателем всех атейтининков Паневежиса — учащихся двух гимназий и учительской семинарии. Кроме того, я был членом секций евхаристов и общественников. Евхаристы не реже раза в месяц ходили к исповеди и собирались на еженедельные духовные чтения у капеллана. Общественники «решали» всевозможные социальные проблемы.
Благодаря этим обстоятельствам я избежал кризиса мировоззрения, нередкого у молодых людей. Мне не пришлось изведать серьезных сомнений — любая неясность немедленно обволакивалась мистикой; ответ отыскивался в церковных книгах, молитвах и т. п.
Учеба подходила к концу, и с каждым днем все острее вставал вопрос: кем быть? Я все чаще спрашивал себя: не поступить ли в духовную семинарию, внимательно читал соответствующую литературу, искал в себе «приметы» духовного призвания и все не был уверен, есть оно у меня или нет.
Поступив на философское отделение теолого-философского факультета Каунасского университета, я намеревался изучать литовскую литературу, философию и педагогику. На факультете царил столь близкий моему сердцу религиозный дух, почти все коллеги входили в организацию атейтининков. Я слушал лекции профессоров, к чьим именам проникся уважением еще на школьной скамье.