Один из профессоров семинарии — иезуит — так распространялся на эту тему:
— Целибат ничуть не ущемляет меня: ведь есть Мария. Она всегда в моем сердце, часто беседую я с ней…
Кстати, впоследствии, став профессором духовной семинарии, я узнал иезуита поближе и выяснил, что вечно женственной Марии ему все-таки не хватало. В погоне за преходящей женственностью он охотно заглядывал ко многим каунасским дамам…
Согласно христианскому учению, все зло в мире идет от женщины, в то время как все величайшие милости бога достаются человечеству через мужчин — Христа и священников.
С введением целибата ненависть церкви к прекрасному полу усилилась, ибо женщина превратилась в губительницу духовного призвания.
Ввиду отсутствия каких-либо разумных аргументов в пользу вечного целомудрия прибегают обычно к более чем сомнительному средству: говорить о женщине только с презрением и ненавистью, вселять в сердца семинаристов страх перед женским полом.
Близился решающий день — посвящение в иподиаконы. Существуют три важнейшие особенности этого сана: иподиакон не волен покинуть семинарию — он должен пройти остальные посвящения; для него обязательны целибат и чтение бревиария. Поэтому обычно посвящение в иподиаконы более значительно и важно для семинариста, чем рукоположение в ксендзы.
Генеральная исповедь прошла гладко. Она ничем не отличалась от прочих, страшно было до тех пор, пока не подошла моя очередь. Помню радостное чувство облегчения, охватившее меня после исповеди. То же испытывали, видимо, мои однокурсники: они были веселы и нервно возбуждены, достаточно было малейшего повода, и мы принимались безудержно хохотать.
И вот последняя реколлекция. Но если первая восхитила и ошеломила меня, то последняя произвела совершенно обратное впечатление. Так хотелось напоследок сосредоточиться, мысленно окинуть взором годы учебы, помечтать о близком священстве. И больно было видеть, как часть завтрашних ксендзов сговаривается выступить в день посвящения с коллективным протестом против того, что одному диакону, серьезно преступившему устав, велели пройти рукоположение не с курсом, а отдельно— у своего епископа. Мне было непонятно, как молодые пресвитеры могут осмелиться на такой шаг после торжественной клятвы послушания епископу, а через него — всему духовному начальству!
И все же само посвящение в ксендзы было очень впечатляющим.
Рукоположение происходит во время торжественной мессы, которую служит епископ. В то же время это как бы первая самостоятельная месса молодых ксендзов: каждый посвящаемый вместе с епископом читает все положенные молитвы и мысленно выполняет соответствующие действия.
Я — ксендз. Священник вовек! Что ждет меня впереди? Сколько в мире священников-пьяниц, опустившихся, охладевших, сбившихся с пути на окольных тропках жизни! Есть же и отступники! Но как может священник потерять веру? Если господь сам призывает человека к священству, как допускает он, чтобы его избранник перестал верить?
Свобода воли? Но разве может человек по собственной воле отказаться от высшего блаженства? Почему же все-таки происходят такие трагедии? Что это — затмение разума, извращение человеческой природы?
— Нет, тут что-то не так, что-то не так… — твердил я, смутно угадывая какую-то ошибку в своих рассуждениях. — Свобода воли… Вот где неразрешимая проблема!
С одной стороны, вроде все в порядке. Свободная воля — причина греховности и добродетельности, основание для привлечения человека к ответственности за его действия. Но, с другой стороны, если бог — творец всего сущего, а конечная цель и высшее блаженство его созданий — сам творец, где же свобода действий? Ведь магнит неизменно притягивает железо; при этом не может быть и речи о свободной воле металла. Неужели притягательная сила бога слабее силы магнетического притяжения? Допустить это — значит признать, что господь не всемогущ…
Почти каждый юноша, вступая после учебы на поприще, к которому долго и прилежно готовился, чувствует себя могучим богатырем. Но с кем сравнить молодого, только выпущенного из семинарии священника?
Церковь именует его alter Christus — второй Христос, потому что он так же всеведущ и всемогущ, как спаситель. Преисполненный чувства собственного достоинства, шествует он к алтарю, чтобы торжественно отслужить свою первую мессу.
В таком настроении я прибыл в Гульбиненский приход.
Гульбиненский «храм» — небольшое строение из трухлявых бревен — был неказист на вид. Не лучше выглядел костел и внутри: безвкусно украшенные алтари, аляповатые полотна, статуи. Неприглядную картину дополнял старый, разбитый орган. Я преклонил колено перед алтарем и вздохнул: