— Вот место, которое больше всего нравится мне в священном писании! — воскликнул Антанас. — Буквально шедевр! Эти несколько фраз повергают во прах буквально все нравственное богословие!
Сказать по правде, я уже давно приметил это место, но все избегал поставить точки над «и», старался не думать об этом.
— Кто отвечает за рождение человека? Он сам? В его появлении на свет повинны отец и мать. Но родители только орудие господа, а подлинный создатель человека — бог. Следовательно, слова Христа «Лучше бы тому человеку не родиться» надо понимать так: «Лучше было бы тому человеку, если бы бог не сотворил его». Иначе говоря, Христос, будучи богом, сам признает, что, сотворив апостола Иуду, допустил ошибку. Почему же, признавая это, он не принимает на себя ответственности? Почему за свою вину карает Иуду? Что ты молчишь, Ионас? Всевышнего обвиняет само евангелие, так хоть ты защити господа, если можешь!
Жутко было слушать еретические слова Антанаса, но в то же время интересно!
— Чего стоит перед этими словами Христа все нравственное богословие?! К чему разговоры о свободе воли, кому нужны трактаты «О человеческих действиях», «О справедливости и праве» (разделы нравственного богословия)? «Сын человеческий идет, как писано о нем», «Один из вас предаст меня». Значит, все в мире свершается только по плану, намеченному богом. Так где же она, свобода воли? Ее у человека ничуть не больше, чем у точного часового механизма. Но если часы останавливаются или начинают врать, мы ведь не бьем их, а заводим или отдаем в починку. Так почему же бог за свои собственные капризы или ошибки так жестоко карает человека? Вот еще одно классическое место в евангелии: «На другой день, когда они вышли из Вифании, он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев… И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики его… Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня». Какая ерунда! Иисус Христос, не найдя на смоковнице плодов, проклял дерево. Бог за свои собственные действия карает не только людей, но и растения! Но ведь за деревьями, кажется, еще ни один, даже самый дубиноголовый, богослов не отважится признать свободу воли. Иисусу почему-то загорелось отведать смоквы именно в то время, когда по плану господа бога полагалось быть только завязям. И вот, не найдя плодов, он проклинает несчастное дерево!
— Почему ты говоришь, что Иисус искал плоды не вовремя? — удивился я.
— Вот, — протянул Иокубайтис евангелие, — черным по белому: «ибо еще не время было собирания смокв»…
Исход битвы на востоке складывался не в пользу гитлеровцев. В конце июня 1944 года вновь послышалась канонада. Не прошло и месяца, как от фашистов в Паневежисе и духа не осталось.
Когда в Литве была восстановлена Советская власть, я остался не у дел. Школы больше не нуждались в капелланах… Временно я был назначен викарием в один из паневежских приходов. Но вскоре меня вызвал епископ.
— Многие ксендзы, — сказал он, — покинули Литву вместе с германскими войсками. Среди них — часть профессоров Каунасской семинарии. Урон надо быстро восполнить. Мне нужно подобрать для семинарии духовника…
На следующий же день я получил каноническое назначение.
Я с большим рвением взялся за дело, вкладывая всю душу в подготовку к размышлениям, беседам, проповедям, реколлекциям и исповедям семинаристов.
Приступая к новым обязанностям, я поставил перед собой цель помочь юношам в понимании задач священства, ознакомить их с реальными условиями жизни и деятельности ксендза. Старался говорить с ними по душам, без уверток, стараясь дать ответ на все вопросы, даже на те, что замалчивались или объяснялись тенденциозно в мою бытность семинаристом.
Преподавателей в семинарии не хватало, и мне вскоре поручили читать космологию. Это оказалось более сложным, чем обязанности духовного наставника.
Понемногу я втянулся в преподавательскую работу: начал читать кроме космологии курс рациональной психологии, введение в философию и другие предметы.
Преподавательская работа углубила мои знания. Исполняя обязанности духовника, я подробно разобрался в догматике, в вопросах христианской морали и аскетики, а преподавание богословских дисциплин дало мне возможность досконально изучить философские основы христианского мировоззрения.
Правда, эти «науки» были знакомы мне по университету и семинарии. Но тогда их изучение было делом памяти, а не разума. Считая профессоров непоколебимыми авторитетами, я свято верил каждому их слову и некритично усваивал преподносившиеся ими истины.