И хотя тогда я с ним не согласился, эти слова крепко запали мне в душу.
Стал я работать в колхозе учетчиком, но тяжело мне было среди земляков. А тут в Кызыл-Кие организовали горное ФЗУ. Ну я и попросился направить меня туда на учебу. Получу хорошую специальность, думал я, уеду куда-нибудь работать, и покроется забвением история с медресе. Ведь честно трудиться можно и не будучи комсомольцем, и веровать можно искренне и не будучи имамом или казы.
И опять в мою судьбу вмешалась мать. Она горячо любила меня и все время хотела устроить мою жизнь наилучшим, с ее точки зрения, образом. Приехав в Кызыл-Кию, она забрала из училища мои документы, из общежития — вещи и заявила, что мы едем домой. Она, мол, подыскала мне невесту и договорилась с ее родителями. А после свадьбы я снова должен буду ехать в Бухару— поступать в медресе.
Зарипа была девушкой из верующей семьи, спокойная, покладистая. Именно такая жена, сказала мне мать, необходима будущему имаму. Отец, как всегда, соглашался с матерью.
В ту пору, откровенно говоря, я и не помышлял о женитьбе. Ведь я твердо решил получить хорошее образование, серьезную профессию и вернуть себе былое уважение земляков, вычеркнуть из их памяти позор моей неудачи. На поступление в медресе я уже не надеялся и не рассчитывал — очень уж мне неудобно было появиться на глаза людям, перед которыми я так осрамился. Семья же могла разрушить все мои планы, связать меня по рукам и ногам. И всю жизнь тогда до седой бороды все будут помнить мой позор…
Но как мог я, мусульманин, нарушить волю отца и матери, не посчитаться с мнением старейшин, которым мои родители и родители Зарипы объявили о нашей свадьбе как об уже решенном деле и которые одобрили этот союз? Как я мог оскорбить отказом и Зарипу, и ее родителей, и всех ее родственников? Я женился. Вскоре после свадьбы пришла повестка, и меня призвали в армию. И, лишь отслужив в армии, я вновь приехал в Бухару. К моему удивлению, некоторые преподаватели еще помнили меня и встретили шутками. Я выдержал все экзамены и был зачислен на первый курс. Жить меня определили в ту самую худжру, где жил когда-то Садреддин Айни. Я был счастлив. Выучусь — стану уважаемым человеком в кишлаке. Кого еще верующие уважают больше, чем имама, получившего специальное духовное образование? Кто лучше знает сокровенные тайны веры? Кто ближе к богу и угоднее ему своими делами?
Мы изучали Коран и хадисы, фикх и каллиграфию, арабский язык и математику, географию и Конституцию СССР.
В медресе училось около 80 человек. Разные это были люди и по своему характеру, и по уровню общей культуры, и даже по возрасту. Здесь сидели, как говорится, за одной партой и семнадцатилетние юнцы, и семидесятилетние аксакалы. В последующие годы возраст поступающих ограничили, но в мое время было так. И я всегда чувствовал себя неловко, когда рядом со мной преподавателю отвечал седобородый старец.
Каникулы у нас были долгие — четыре месяца, и я всегда проводил их дома. Отношение земляков ко мне заметно переменилось. Теперь уже аксакалы ставили меня в пример другим верующим юношам, соседи почтительно относились ко мне и моим родителям.
В 1953 году у меня родился сын — Анвар, и вскоре я забрал семью в Бухару. Жена болела туберкулезом легких, по полгода лежала в больницах, да и когда выписывалась, была очень слаба, с трудом справлялась даже с легкой работой. Мне приходилось очень нелегко — надо было и учиться, а учиться я старался как можно лучше, и помогать жене по хозяйству. Врачи запрещали жене рожать, но какая же мусульманка станет выполнять предписания врачей, если они противоречат Корану или шариату. И хотя врачи предупреждали Зарипу, что очередные роды могут закончиться смертью для нее, у нас родились еще дочери — Бакорахон и Салима и сын Икрам.
Бухарское медресе я окончил с отличием и был направлен в Ташкентское — высшее. И здесь произошло событие, которое не могло мне не польстить, но благодаря которому я стал смотреть несколько иначе на некоторые вещи. Дело в том, что один из работников Духовного управления мусульман, занимавший довольно высокий пост, ушел на два месяца в отпуск, и меня, как одного из лучших воспитанников Ташкентского медресе, назначили его замещать. В мои обязанности входило вести всю документацию, сортировать корреспонденцию и многое другое. И вот как-то раз, распечатывая и подшивая корреспонденцию, я наткнулся на письмо ошского имама, в котором он предупреждал руководителей управления, что нельзя доверять ответственный пост Асилдинову — то есть мне! — так как он, мол, сочувствует модернистам, и в частности кокандскому мулле Юнускори Махмудову…