Я, однако, с этими доводами не согласился. Вера, считал я, должна быть чиста. Ведь сам Христос изобличал лжепророков. Нет, думал я, не изобличение лжи разрушает веру, а сама ложь разъедает ее, как ржавчина.
Мы прожили под Очамчирой пять лет. Пять лет работал я практически на двух работах. Пять лет вел я молитвенные собрания, проповедовал, боролся с лжепророками. Был я еще молод, но начинал чувствовать, как все больше накапливается во мне усталость. Да и здоровье мое, и без того подорванное, начинало сдавать. Первый звонок прозвенел еще в ту пору, когда меня призывали в армию. Я сразу же заявил, что не возьму в руки оружия — моя вера, мол, не позволяет мне этого. Работники военкомата много беседовали со мной, а между тем оформление призыва шло своим чередом. И я не знал, что мне делать: то я решал, что буду твердо стоять на своем и стану мучеником во имя Христово, то, представив себе все последствия этого поступка, начинал сомневаться в его правильности. Но подошло время медицинской комиссии, и проблема решилась сама собой— меня забраковали. Я до того обрадовался, что даже не запомнил тогда ни названия болезни, ни тех рекомендаций, которые дал мне врач. И конечно же не пошел больше к врачу, не подумал о том, что лучше бы мне быть здоровым и отслужить в армии, чем получить освобождение от нее по болезни. И только усмехнулся, когда один из работников военкомата сказал, что моя болезнь связана с моей верой и что, если я вовремя не одумаюсь, скорее всего, стану инвалидом. Сам я чувствовал тогда себя вполне здоровым, а кроме того, считал, что на все воля божья: захочет — пошлет испытание болезнью, захочет — исцелит.
Годы напряженной жизни сделали свое дело. У меня начались недомогания, которым я, правда, не придавал значения. Но все вместе — и усталость, и недомогания, и расхождение во взглядах с руководством — зародило во мне какую-то смутную тоску. Меня вдруг непреодолимо потянуло на родину — в Белоруссию. И в 1967 году я вернулся с семьей в Калинковичи.
Среди прочих ожиданий, связанных с возвращением на родину, я надеялся встретить здесь понимание в борьбе с лжепророчествами. Но после первой же моей проповеди на эту тему у меня произошло столкновение с епископом пятидесятников Петром Журавель. Я был горько разочарован. Значит, все руководство пятидесятников предпочитает выдавать ложь за откровения свыше? А может, и в самом деле все пророчества не от бога?
Теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что, со своей точки зрения, руководители пятидесятников были правы, когда всячески противились обличению лжепророков. Начав критически смотреть на пророчества и поняв, что руководители наши стараются не столько блюсти чистоту веры, сколько борются за свой авторитет, я стал более внимательно приглядываться к жизни общины, размышлять над соответствием между религиозными заповедями и поведением верующих. Если раньше, встретив несоответствие между учением и действительностью, которое я был не в силах объяснить, я обращался за советом к старшим и более опытным «братьям», то теперь я предпочитал полагаться на собственные силы. Зная, что наши руководители поощряют обман верующих лжепророчествами, я уже ни в чем не мог им довериться. Как я мог быть уверен, что они и тут не обманывают или не покрывают обман?
И тут меня поджидало еще одно крупное разочарование. Я обнаружил, что некоторые мои «братья» и «сестры» по вере на работе тащат все, что только могут. Везет, скажем, мой единоверец доски — заглянул к себе во двор, сбросил немного. Один «брат» построил стены своего дома из кирпича, купленного у тех, кто этот кирпич украл со стройки. И вся община об этом знала. Когда строительство закончилось, было устроено что-то среднее между молитвенным собранием и новосельем. Петр Журавель именем бога благословил дом. А когда я ему при старших «братьях» сказал, что нехорошо именем бога, который заповедовал «не укради», благословлять дом из ворованного кирпича, Журавель стал доказывать, что «брат» не украл, а всего, мол, купил, так что никакого греха на нем, дескать, нет. И вообще, мол, что приносит пользу вере и верующим, то бог благословляет.