Выйдя из больницы, «брат» Яков, вразумленный чудотворцами, пророками и проповедниками, призвал единоверцев вознести вместе с ним благодарственные молитвы богу за чудесное исцеление. О врачах же, совершивших сложную операцию и спасших ему жизнь, ни он, ни чудотворцы, ни пророки в своих молитвах даже не упомянули.
К чудотворению относится также и изгнание бесов, то есть исцеление душевнобольных. Чаще всего бесноватость проявляется во время моления о крещении «духом святым», когда молящийся, доведя себя до исступления, начинает вдруг хулить бога или произносить что-либо непотребное.
Мне приходилось слышать о чудесных исцелениях бесноватых. Но, как я узнал много позднее, подобные чудеса хорошо известны и практикуются не только у пятидесятников и других христианских вероучений, но и в обычной, чисто мирской медицине. Так что и тут трудно признать какое-либо чудо. Но лично я сталкивался с ситуациями, доходящими до анекдота.
Так, в 1969 году «братья» по вере в запорожской общине внушили Полине Дупляковой, что в нее вселились семь бесов. Дело в том, что во время молитвы на иных языках «сестра» Полина начинала произносить непристойные слова. Старшие «братья» стали расспрашивать ее о всех подробностях ее жизни и выяснили, что в детстве она была верующей, но, когда подросла, перестала посещать общину и некоторое время вела мирскую жизнь. Именно тогда-то, заключили «братья», и вселились в Полину семь злейших бесов.
Были устроены посты и молитвы об изгнании бесов. Но стоило Полине начать молиться на иных языках, как она вновь произносила непристойности. Тогда ей предложили поехать в город Ковель Волынской области, где жил чудотворец, по слухам, исцеляющий от всех душевных и физических недугов.
Вернувшись из Ковеля, где она пробыла десять дней, Дуплякова сообщила, что трех бесов чудотворец изгнал, но четыре еще остались.
Я поинтересовался, как проходило лечение. Полина рассказала, что в Ковеле она несколько дней по требованию чудотворца постилась. Потом в дом, где она остановилась, пришли чудотворец и несколько сопровождавших его верующих. Во время усиленной совместной молитвы Полина вдруг почувствовала какое-то облегчение и после молитвы сообщила об этом чудотворцу. Тот тут же заявил, что чудо состоялось, но вышли только три беса, и велел приехать еще раз для изгнания оставшихся четырех. Почему он решил, что вышли именно три, а не два или четыре, ни он Полине, ни она мне вразумительно объяснить не сумели.
В ту пору подобные случаи вызывали у меня недоумение, но быстро забывались. Как и любому верующему, мне тоже не хотелось мучить себя сомнениями и лишаться заманчивых надежд на жизнь вечную, на особое милосердие и покровительство бога.
А теперь, словно в отместку за былые заблуждения, память вновь и вновь возвращала меня в прошлое, безжалостно обнажая суть того, во что я когда-то верил сам и чему учил других…
Так промаялся я всю ночь, и, когда наступил рассвет, оказался я гол и беззащитен перед нарождающимся днем. О чем бы я ни подумал, ни в чем не находил смысла. Надо было собираться на работу, но и в ней не было смысла, как не было его во всей этой жизни. И не знал я — идти или не идти, потому что если не пойти, то решат, что я заболел, и придут навестить, и надо будет что-то говорить, а что я могу сказать, если пусто в душе и пусто в мыслях. А если идти, то надо весь день делать что-то, не имеющее ни смысла, ни значения, и надо что-то говорить о работе, как будто есть какой-то смысл и в самой работе, и в этих разговорах…
Проходил день за днем, неделя за неделей. Иногда мне казалось, что я вновь обрел былую веру. И я хватался за нее обеими руками, но… в руках у меня опять оказывалась пустота.
И не с кем было мне посоветоваться, не с кем откровенно поговорить, некому высказать всю боль и тяжесть своего разочарования. Даже жена, казалось бы самый близкий человек, не поняла меня, когда я пытался объяснить ей, что произошло со мной. Для нее мое прозрение было лишь страшным грехом. Я стал одинок и бесприютен, как странник в чужой стране, не знающий ее языка. С людьми неверующими я поддерживал только самые необходимые контакты, да и странно и неловко было мне войти в незнакомую мирскую жизнь. А со своими бывшими единоверцами, к которым принадлежали и все мои родственники, мы говорили уже на разных языках.
Жизнь обтекала меня, как мощная река маленький островок. Я мучился ночами, то и дело просыпаясь.
Надо было на что-то решаться. И я задумал вновь куда-нибудь переехать, туда, где не было бы никакой связи с прежней жизнью и ничто не напоминало бы о ней. Но жена резко воспротивилась моему желанию, и я понимал ее: для нее жизнь без единоверцев была бы подобна ссылке. И тогда я уехал один. Уехал далеко. Туда, где труднее, — в Норильск.