— Вертайтесь… Советская власть… пришла…
Мы усадили ее на телегу и вскачь помчались обратно. Село уже все гудело, как улей…
С приходом Советской власти каждый день приносил что-то новое. В школе отменили молитвы и уроки «закона божьего», чему все ребята были очень рады. Прошли выборы в Советы депутатов трудящихся. Беднякам стали нарезать земельные участки. Началась кампания по ликвидации безграмотности. Отца выдвинули в агитаторы. Теперь по вечерам он надолго пропадал— собирал односельчан, помогал им овладеть грамотой. Даже у меня, в ту пору еще мальчишки, было такое ощущение, что жизнь вдруг понеслась стремительно…
А через год началась война. Вскоре отец получил повестку. Помню, как всю ночь никто из нас не спал — собирали отца в армию. Утром мы — трое его сыновей — проводили отца до околицы. Больше мы его уже не видели. Он погиб в том же году на Херсонщине.
Молдавию вновь оккупировали румынские войска. Вернулись прежние порядки, которые, казалось, уже навсегда канули в прошлое. Но теперь они были гораздо жестче. А нашей семье приходилось еще хуже. Не было отца — кормильца и хозяина. Мне пришлось бросить школу и заняться хозяйством. Но хуже всего было то, что представители румынских властей всячески мстили нам за отца. Если распределяли работу — нам доставалось ее всегда больше, чем многим другим, если же продукты — то гораздо меньше. При каждом удобном случае нам давали понять, что мы вообще вне закона и что любой представитель румынских властей в любой момент может с нами сделать все, что захочет. И мы знали, что заступиться за нас некому.
Первое время мы еще держались, уверенные, что Советская власть скоро вернется и жизнь опять наладится. Но фашисты все ближе подходили к Москве. Румынские газеты и радио даже после разгрома немцев под Москвой трубили о том, что война вот-вот кончится победой фашистов. И мы стали падать духом.
Так и шли день за днем, месяц за месяцем без какой бы то ни было радости, без всякого просвета, без малейшей надежды…
Как-то мы с соседом Иваном Стадничуком пошли на рыбалку, которая бывала хорошим подспорьем в нашем весьма однообразном питании. Но на этот раз рыбалка не ладилась. Рыба куда-то пропала, и от нечего делать мы разговорились о жизни. Иван был всего на год старше меня, и обычно эта разница в возрасте мало ощущалась.
Разговор начался с того, что мы стали дружно ругать фашистов — и немецких и румынских, возмущаться их порядками и несправедливостью. Но едва я с сожалением вспомнил о Советской власти, как Иван вдруг начал мне возражать:
— Нет, Паша, хотя при Советской власти такое, как сейчас, не творилось, но и в ней тоже нет ни истины, ни справедливости.
— Как же нет? — возмутился я. — Землю беднякам дали? Дали. Богатеев прижали? Прижали. И правильно— почему одни должны жиреть, а другие от голода пухнуть? Начальство назначали или сам народ выбирал? Грамоте всех учили? А ты говоришь, что у Советской власти не было ни истины, ни справедливости! Сам же согласен — такого, как сейчас, при Советской власти не было.
— Ты, Павел, словно малый ребенок, — усмехнулся Иван, — о мелочах печалишься, а о главном не помнишь. Землю дали, власть выбирали, безграмотных учили… Разве в этом истина? В Библии сказано: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?!
К тому времени (а было мне уже не то четырнадцать, не то пятнадцать лет) я не то чтобы стал яростным безбожником, но и к богу, и к православной вере, и ко всему, что связано с ними, относился с настороженностью. Мать то и дело вспоминала бога или святых угодников, а я, так же как и отец, скептически хмыкал или раздраженно спрашивал, куда же они все подевались или, может, оглохли от старости, что никак ее не услышат. Мать привычно сердилась, но и сердилась она теперь уже так робко и пришибленно, что мне становилось жаль ее, и я решал, что больше ничего не буду говорить в таких случаях — пусть себе молится и причитает, если ей так легче. Но через некоторое время опять не выдерживал, а потом снова раскаивался и жалел мать.
Мать после известия о гибели отца жила и делала все как-то машинально, примирившись со всем, перекладывая все семейные проблемы на бога и его угодников. Конечно, ни бог, ни его угодники в наши семейные дела не вмешивались, и поэтому искать выходы из сложных положений приходилось мне. Я боролся изо всех сил, боролся с каким-то злым упрямством, ожесточаясь против всех и вся, и, чувствуя, что если я хоть один раз позволю себе расслабиться, спасовать перед очередной бедой, то уже не найду в себе сил поддерживать семью. Поэтому я и не мог удержать раздражение, когда мать очередной раз начинала молить бога и его угодников. Я невольно восставал и против этой покорности, исподволь обезоруживающей меня, и против материнского бога с его угодниками, от которых, по моему убеждению, нечего было ждать, кроме очередной беды.