–Брат мой! – провозгласил Рене так душевно, со слезою в голосе, что ни у кого не должно было остаться сомнений: Рене и Базир и правда братья. Кто же знает, что сам Рене не так давно, и месяца не прошло, как распоряжался об охоте на Базира, Стефанию и Абрахама?
Абрахам не расскажет. Стефания мертва. А Базир обезоружен объятиями.
–Пусти! – Базир пришёл в себя и высвободился, не примериваясь, из объятий Рене.
Рене не обиделся.
–Брат мой, как раде тебя я видеть вновь! Пусть наши пути разошлись, но я всегда…
Базир, ощущая на себе заинтересованные взгляды, отошёл к стене, позволяя Ронове, наконец поприветствовать должным образом пожелавших вступить в переговоры церковников.
20.
Сначала Абрахам думал, что эта боль и открывает порог бесконечности, за которым нет ничего, крое абсолютной пустоты. Он разбирался в видах боли. Она знал её всю, и неважно, физическая она была или душевная – Абрахам изведал множество ступеней от каждой, и мог отличать боль по вкусу.
В какой-то момент своей почти устоявшейся юности Абрахам предположил, что боль – есть учение, и что именно от боли человек и маг становится совершеннее, ему очень просто было увериться в этом, а может быть такая уверенность просто смягчала ему его жизнь и давала ощущение избранности? То самое ощущение, которого Абрахаму так всегда не хватало. Ему не удалось стать прилежным учеником, не удалось стать любимцем в Цитадели среди наставников и соучеников, и он избрал свой путь, желая выделиться и обрести идею, понятную лишь ему самому, чтобы никто его в этой идее уже не превзошёл.
Что ж, почти сбылось. Абрахам примкнул в ряды фанатиков, и всё-таки не сумел сжиться ни с одними хозяевами. Чего уж говорить, если он и с сам с собою сжиться не очень-то сумел? Он искал смерти – в Церкви Животворящего Креста (мир памяти о ней), это некоторые понимали, но не препятствовали, поэтому Абрахам и не вылезал с самых опасных заданий, будь то столкновение даже далёкое от стен Церкви, хоть в Герзау, хоть в Шегешваре, хоть в Ноттингеме…
Но проклятая смерть не наступала. Приходила боль. Боль от шрамов, боль в пальцах от слишком резко брошенных заклинаний, головная боль от костров, на которых горели отступники от бога, света и креста. Была и внутренняя боль, которая плодилась при каждой демонстрации презрения от соратников, при всяком пренебрежении и при откровенном страхе, а что хуже – в одиночестве.
Одиночество не побеждало боль. Наоборот, боль его усиливала. В минуты боли, когда воспалялись старые раны, Абрахаму иногда хотелось найти поддержку, кусочек тепла. Правда, он скорее бы умер, чем признал это хотя бы отражению, но это было истиной. Но тепла не было. Да Абрахам и понимал, что не заслуживает его: слишком мало сделано для очистки земли и мира людей от богопротивных тварей, слишком мало он уничтожил врагов креста!
Какой ему отдых? Какое ему тепло? Какой ему покой! Только боль. Раз за разом.
И Абрахам заменил весь свой мир на связь с болью. Было то, что облегчало боль: служба идее. Было то, что вызывало боль: невозможность покарать того, кто заслуживал кары. И между первым и вторым пунктом боль физическая.
Абрахама не брала смерть, но много раз была с ним рядом. Но, похоже, ей было противно забирать его. А может и просто больно?
Абрахам не знал.
Когда пламя охватило его тело, Абрахаму показалось, что он обрёл неизведанный прежде покой. Да, его жгло, наступала пора боли, но за нею…за нею не было ничего, кроме успокаивающей темноты и забвения.
Забвение! Абрахам грезил о нём.
Но вот боль ослабла. И пламя, которое обвило его тело, и призвано было унести Абрахама точно также в Седой Край, как уносило прежде всех преступников перед крестом, стихло. Его гул остался где-то позади, а Абрахам почувствовал лёгкую прохладу.
Но он не умирал прежде, а лишь был близок к смерти, и потому не сразу сообразил, что так быть не должно. И только в тот момент, когда перед его лицом, что должно было уже лопнуть от жара, обнажая мерзкую кровавую массу, склонилось другое лицо, Абрахам понял, что сила издевается над ним.
Он пока не знал что это за сила. Сила добра или зла, креста или Цитадели, а может быть, как и всё в этом мире непонятное, нечто среднее? Абрахам не знал.
Он увидел над собою лицо – нежное, светлое, чистое…
Абрахам сообразил, что видит перед собою ангела, а это означало лишь одно: смерть всё-таки сдалась под его напором и приняла его в свои объятия! Да, и покой всё-таки ожидает Абрахама.