Стефания снова ничего не сказала на этот счёт, и сказала как ни в чём небывало:
–Бог считает тело величайшим даром душе. Поэтому младенцы появляются в этом мире с криком – им больно. Поэтому и ты вернёшься с болью, но ты с болью знаком, значит, не испугаешься.
–Даром? А как же…– Абрахам хотел съехидничать, припомнить из Писания, что вообще-то завещано было заботиться прежде о душе, а только потом о теле и доме своём.
Но почему-то промолчал. Какой смысл было говорить, если слова, смысл, суть и логика всё равно были не на его стороне? С таким же успехом человек, получив козьим копытом на пасеке, мог бы возмущаться, что он не так планировал получить увечья, что ждал он пчелиных укусов и прочее…
–Я могу вообразить здесь всё, – Стефания обвела рукою молочно-белое пространство. – Особенно люблю представлять рисовую кашу.
Она что-то сделала, как-то повела пальцами, словно бы вытаскивая из молочного пространства какой-то комок, мгновение…и словно бы невидимая рука удержала услужливо между Стефанией и Абрахамом металлическую чашку, полную густой, тёплой рисовой каши.
–На молоке, – грустно сказала Стефания, – с кусочком сливочного масла и сахаром… ещё тёплая, не подгорелая.
Абрахам покосился на тарелку. Он пока не очень понимал, но ощущал подступление трагедии.
–Никогда не любила рисовую кашу, – призналась Стефания, не отрывая взгляда от тарелки. – Но сейчас мне нравится на неё смотреть. Именно смотреть. Большего мне не дано. Я даже запаха не чую.
Вот она – трагедия. Только сейчас Абрахам почувствовал запах рисовой каши, и молока, и масла…
–Это всё для тела, – продолжала Стефания. – И вкус, и запах. Понимаешь?
Казалось, она готова была заплакать, но, надо признать, Абрахам, прочувствовав в одно мгновение эту трагедию, настоящую трагедию, не мог бы её винить за слабость, хотя вообще не любил слёз.
–Стефа…– Абрахам шагнул к ней, не задумываясь, и, о чудо, черты её остались чёткими, – Стефа, зачем ты заступаешься за мою душу? Зачем ищешь мне спасения? Ведь я…
Он сглотнул.
–Ведь ты…
–Это неважно. Со мной всё кончено, я пропала, – Стефания смотрела внимательно, словно искала какого-то ответа в глазах или в лице Абрахама, а может быть, и видела уже что-то? По факту, Абрахам уже решил, только нужно было это довести до конца. – Но я пропала, а ты ещё нет. Я увидела, я просила, и теперь умоляю тебя позаботиться о себе. О своей душе. И, может быть, в посмертии, ты ещё простишь меня, и поймёшь…
Она моргнула и пропала. Абрахам даже вперёд бросился от неожиданности, затем отбежал назад, но тщетно – она не появлялась, испарилась, стала ли такой же молочной пустотой или не было её вовсе?!
Ответ пришёл снова из-за спины. Уже знакомый (наверное тот же) ангел сказал:
–Она здесь застряла. Вы, кажется, называете это чистилищем?
–Застряла? – Абрахам обернулся. – Но как? Почему? Что…
Он провёл рукою по лицу, пытаясь снять с лица усталость, пытаясь ненадолго успокоить зрение, которое так и не могло привыкнуть к отвратительной молочно-белой пустоте.
–Её не похоронили, – жёстко ответил ангел. – Её тело не упокоено. Оно предано земле наспех, но ни одной слезы над ним не пролито. Значит, что ей, как мне, и многим другим, блуждать здесь вечность, блуждать между смертью и посмертием.
Абрахам попытался сказать, что-то утешающее или же что-то разумное, но ангел прервал его попытку:
–Довольно! Вы здесь, дорогой друг, и без того слишком долго. Вам пора. Вы слышали – за вас просили, бог отозвался на её голос, уж не знаю почему – его воля, но ваша смерть далека. Боритесь! Сгиньте за идею, ибо ваша жертва наконец-то принята.
Ангел указал Абрахаму влево. Абрахам сделал шаг в сторону, но остановился, глянул на ангела с неуверенностью:
–Куда мне идти? И что делать? На чьей стороне оказаться?
У него не осталось собственных идей. У него не осталось собственной веры. Ему показали бессмысленность и в то же время наделили смыслом. Он понял, что неважна уже суть, важна лишь сама борьба. Потому что в борьбе и есть жизнь, та самая жизнь, которую Абрахам отдавал несколько раз в молитвах, в присягах, но всегда был уверен, что высшая сила его не слышит.
Услышала.
Для этого надо было лишь убить Стефанию. Переступить через свою жалость. Абрахам скорее бы по-настоящему умер, чем признался бы в том, что испытывал безумную жалость к девчонке, что запуталась, что вынудила его на своё убийство.