–Ну, друг мой, все в сборе, – весело начал Рене, когда Ронове нагнал его. – И ты, и Базир, и я, и даже Абрахам.
Ронове веселья Рене не разделял.
–Жаль только, – продолжил церковник, – Стефания не дожила до этого момента! Ох, невинная душа. Мы все запутались, увязли. Но наша ли в том вина?
Вот эти слова уже были ближе Ронове. Он чувствовал, как подступает решение, какое-то решение, до которого он сам не дошёл, но в котором отчаянно нуждался.
–Есть и наша, – осторожно заметил Ронове. Теперь они стояли друг против друга. Двое – привыкшие выживать. Двое – оставившие позади и честь, и совесть, и мораль, и дружбу.
–Но есть и сила обстоятельств, – церковник посерьёзнел и стал говорить тише. – А ещё есть чужая сила. Сила, решившая, что может властвовать над нашими жизнями и определять нам путь! Судить нас, клеймить нас… всё ли от нас зависело?
Ронове молчал. Он привык, что за подобным тоном ничего хорошего не кроется. В последний раз Вильгельм говорил с ним именно таким тоном, когда убеждал жениться на лже-Стефании, которую сам же и убил на церемонии фальшивой свадьбы.
Но Рене не мог знать этого. Он привык к прошлому, к прежнему Ронове, и говорил с ним так, как раньше, когда убеждал охотиться на Абрахама, Стефанию и Базира и поддерживать легенду о борьбе самого Рене со злом, и говорить о нём, как о единственном, кто может вести церкви.
«Он меня использует. Они все меня используют» – откуда взялась эта мысль, а главное – зачем? Ронове не знал. Он почувствовал только резь где-то в голове, которая, впрочем, мгновенно прекратилась, но этот миг боли отрезвил что-то зарождающееся.
–Не всё, – продолжал Рене, слегка удивлённый тем, что Ронове не цепляется за намёки. Церковнику пришло в голову, что его недавний соратник просто допился и перестал эти самые намёки улавливать. – Мы хотели жить. Хотели бороться. И ты, и я – мы совершили много ошибок, и многое потеряли, но теперь нам нечего делить. Абрахам придёт спрашивать и с тебя, и с меня. Причём сделает это так, словно сам он безгрешен, и с него не спросит уже никто.
И снова глупое мрачное молчание.
–Нам надо объединиться, – прямо сказал Рене. – Тебе и мне. И если Абрахам призовёт нас с тобой к ответу, то мы призовём его. Где его хвалёная доблесть? Где его борьба со злом? Где его ответы за боль и разрушенные судьбы? Наши судьбы? Мы расскажем всем соратникам…всему штабу, что Абрахам далеко не…
Ронове вдруг криво усмехнулся. Рене предположил, что это отклик на его мысль, и ободряюще улыбнулся в ответ, но Ронове вдруг отозвался совсем иначе:
–Без меня!
Этого Рене не ждал. Он думал, что Ронове, как и всегда, схватится за любую возможность, чтобы спасти свою шкуру. Не может же он не понимать, что Абрахам припомнит им всё и нужно как-то сыграть на опережение, чтобы сохранить остатки своего положения?!
–Ты, видимо, не понял, – мягко укорил Рене, – я могу объяснить тебе чуть понятнее.
–Я понял, – заверил Ронове, – я просто…
Он прислушался к себе, да и вообще впервые настолько серьёзно задумался о том, что он, собственно «просто». Равнодушен? Нет. Равнодушия нет. Равнодушие – это милость, которую ему никто не даровал. Разочарован? Нет. Разочароваться можно было ему лишь в себе, а это Ронове уже успел сделать давно.
–Устал, – нужное слово было лёгким и страшным. Оно отозвалось с готовностью, вспыхнуло алым цветом. Цветом пожарища. Цветом крови Стефании и лже-Стефании. Цветом вспыхнувшего стыдом лица Елены С…
–Абрахам тебя сожрёт! – Рене продал себя. Он не ожидал, что Ронове окажет вдруг сопротивление ему и предлагаемому спасению. Это было невероятно, и он не сдержался. – Сожрёт живьём!
Но Ронове и здесь пожал плечами:
–Ну и пусть. Я думаю, он устал не меньше меня. Кто-то, в конце концов, должен разбить наш узел и эту паутину.
Рене не попытался задержать не оказавшегося прежним Ронове, и лишь безмолвно досадовал, глядя в ссутулившуюся его спину. В прежние время Ронове был статен и гордился ровной красивой осанкой, а теперь?
А теперь случилось невероятное. И прежде всего, это невероятное касалось Ронове и совсем не в области ровной спины. Он боялся Абрахама, но связываться с Рене, пусть даже ради спасения, он не желал. Хватит с него. Когда-нибудь нужно и ответить за всё. Базир был абсолютно прав, когда врезал ему! Каждый раз был прав – сам себе Ронове это признавал. Страх перед Абрахамом не оставлял его, но в эту минуту Ронове чувствовал, что поступил очень правильно, как, может быть, уже не поступал очень давно.