Голос Абрахама дрогнул, но вскоре снова стал насмешливым:
–Самая худшая кара – ожидание кары.
Это уже было интересно. Арман обернулся к своему новому союзнику за пояснениями. Абрахам не замедлил их дать:
–Когда ты не знаешь день и час своей расплаты, но веришь в то, что она неотвратимо наступит. Ты изводишь сам себя томлением и ожиданием. А в случае Ронове ещё и страхом. Когда я почти умер и встретил…их, я понял, что должен изменить своё мировоззрение. Я больше не воплощаю кару для соратников. Только для врагов. Я не меч божий, каким хотел быть. Я воитель.
Арман помолчал. С тех пор, как Абрахам вывалился из пустоты в их залу и был вынужден объясниться с Арманом, Абрахам не вспоминал больше своего путешествия «туда» и не высказывался о своём мировоззрении.
–Ты прав, – Арман вздохнул. Он не хотел говорить о душе и пути Абрахама – пусть сам решает, он хотел говорить о Ронове. – Ты прав насчёт ожидания. Я был в плену. Один раз, но какой это был плен! Они говорили мне о кресте, говорили, я должен отречься от своего повелителя и принять крест. Я тогда был молод и отказался. И они посадили меня в яму…
Арман сделал паузу, взглянул в лицо Абрахаму:
–Ты знаешь, что такое восточная яма? Над тобой палящее солнце и решётка. Вас набивают кучей в яму, укреплённую тяжёлыми столбами, сковывают друг с другом по рукам и ногам. Сталь нагревается, тела, запахи… и воды нет. Совсем нет. Однажды в связке со мной умер старик и провисел под солнцем и цепями ещё два дня, прежде, чем его, наконец, убрали. При жизни это был хороший и тихий человек, он утешал нас и говорил, что наш повелитель освободит нас, ведь мы – его верные слуги. Тогда я его любил. А после, когда начали виться мухи и он начал смердеть – возненавидел. Мы кричали до хрипоты, чтобы нам дали воды или, хотя бы, убрали его тело…
Арман осёкся, махнул рукой. Спускаться в прошлое он не любил – там было мало хорошего, в основном кровь и битвы, стоны раненых и умирающих, и дым, что разъедал глаза.
–Как вы освободились? – спросил Абрахам тихо. Он сам не воевал в таких масштабных битвах, он выслеживал, уничтожал одиночек и мелкие племена да стаи.
–Они отступили. Бежали так, что их плащи с вышитыми крестами сливались в одно неразборчивое полотно, – отозвался Арман. – Я ожидал смерти, но она не наступала. Мы все её ждали.
Арман встряхнулся, спросил весело:
–А что ты будешь делать с Базиром? Вы с ним не ладите, но, спасибо, хотя бы без драк.
–На этот счёт у меня есть идея. Он страдает так, как я страдаю. Я как раз хотел сказать, что меня и его не будет вечером.
–Не одобряю, – промолвил Арман. – Вылазки накануне выступления из штаба, это, по меньшей мере…
–Прошу! – Абрахам сказал это тихо, но с такой мольбой, что у Армана дрогнуло сердце. Он был в битвах и участвовал в войнах, а потому знал, что приказы и осторожность – это, конечно, славно. Но в мирных условиях. Когда заходит речь о настоящих битвах, люди нуждаются в отступлениях и послаблениях, иначе ломаются.
А маги, как, если честно, и вампиры, ведьмы и прочие – едва ли отошли от людей повадками, привычками и страхами.
–Под твою ответственность, – решил Арман, – и так, чтобы никто не знал. А Рене?
Вот здесь Абрахам замолчал. По-хорошему, на ум шло два решения: «убить» и «убить мучительно». Но оба эти варианта были бы проявлением неоправданной жестокости, к тому же, речь шла о союзнике! Пусть о плохом, пронырливом и ненадёжном, но сейчас он был союзником!
Арман подождал ответа, но убедившись, что у Абрахама нет решения, предложил:
–Я хочу кое-что сделать, но не знаю, стоит ли делиться планами, ведь Рене твой союзник до недавних пор и нынешний соратник.
Это была игра, перенятая Арманом из тех дворов, в которых он обитал. При знатных кругах не принято было высказываться напрямую, всё делалось в обход, с перевёрнутым толкованием, и Арман не то ради шутки, не то ради осторожности, сказал именно так.
–Рене не заслуживает жизни вскоре он станет опасен. Если мы будем проигрывать, он найдёт способ через наши головы заключить союз с Цитаделью и ударит по нам же ради спасения своей шкуры, – Абрахам был категоричен. – К тому же, не стану скрывать, у меня есть и личные обиды. И не за себя одного.
Абрахам помолчал, подчёркивая этим молчанием память Стефании, которая когда-то нашла в Ронове влюблённость. Первую и единственную. Наивную и разочаровывающую.
–Тогда я хочу предложить тебе вот что… –Арман протянул Абрахаму листок пергамента, имевший заломы. Абрахам взял листок, пересчитал количество сгибов…сгибали обстоятельно, прятали.